Кронеберг Андрей Иванович
Шекспир

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Обзор главнейших мнений о Шекспире, высказанных европейскими писателями в XVIII-м и XIX-м столетияx.

   

ШЕКСПИРЪ. (*)

Обзоръ главнѣйшихъ мнѣній о Шекспирѣ, высказанныхъ европейскими писателями въ XVIII-мъ и XIX-мъ столѣтiяxъ.

   (*) Эта статья извлечена изъ слѣдующихъ, въ послѣднее время вышедшихъ книгъ:
   1) Collier's New Facls regarding the life of Shakspeare, 1855, и New Anecdotes regarding the works of Shakspeare, 1859; 2) Boaden on the Sonnets of Shakspeare, 1857; 5) Brown on the Autobiographical Poems of Shakspeare, 1856; 4) De Quinccy's life oi Shakspeare (Encyclopaedia Britannica, 1840).
   1) Collier's History of English Dramatic Poetry, 1851; 2) Dyce's Editions of the Dramatic Works of George Peele, 1829, and of Robert Greene, 1851; 5) Courtenay's Commentaries on the Historical Plays, of Shakspeare, 1840; 4) The Pictoral Edition of the Works of Shakspeare; edited by Charles Knight.
   1) Mrs Jameson's Characteristics of Women, 1852; 2) Coledrige's Literary Remains (vol. 2. 1856; 5) Hallam's Literature of the fifteenth) sixteenth, and seventeenth Centuries (vols. 2 und 5), 1859.
   1) Ticks's Dramaturgische Blatter, Breslau, 1826; 2) Horn's Spakspeare' Sbauspiele erläutert: Leipzig, 1825--1851; 5) Ulrici über shakspeare's dramatische Kunst und sein Verhällniss zu Kalderon und Göthe, Halle 1859.
   
   Нѣтъ лучшаго способа узнать измѣненіе понятій, господствовавшихъ вообще въ европейской литературѣ съ конца шестнадцатаго столѣтія, какъ обозрѣть тѣ точки зрѣнія, съ которыхъ, въ главныхъ пунктахъ этого періода, смотрѣли на творенія Шекспира. Не только въ драмѣ, но и во всякомъ другомъ отдѣлѣ искусства, степень дѣйствительнаго превосходства всегда въ точности соразмѣрна была съ степенью приближенія къ правильной оцѣнкѣ дивныхъ созданій этого генія. Въ критикѣ, съ самыхъ первыхъ слабыхъ начатковъ ея въ Англіи, творенія великаго драматиста, были текстомъ, котораго не опускалъ ни одинъ писатель; одни заглавія книгъ, посвященныхъ объясненію этихъ твореній, могутъ составить порядочный томъ. Между критиками было много людей геніальныхъ, съ обширною ученостью -- людей, которые, будучи привлекаемы къ величайшему изъ новыхъ поэтовъ такимъ же непреодолимымъ очарованіемъ, какое привлекало философовъ и словесниковъ древней Греціи къ трону Гомера, были истинными представителями литературы своего времени, какъ въ періодѣ силы ея, такъ и въ періодѣ слабости. Но были другіе, ниже чѣмъ Илоты въ литературной республикѣ, которые приставали къ тріумфальной колесницѣ, какъ единственному для нихъ средству достигнуть извѣстности, и эти люди, сходные въ семъ отношеніи съ лѣнтяями-школьниками, вскарабкивающимися на запятки кареты, сходствуютъ съ ними и въ томъ, что имъ удавалось иногда доѣхать до своей цѣли.
   Лучшее свидѣтельство о величіи Шекспира можно извлечь изъ критикъ, составленныхъ на него разными писателями въ то время, когда наиболѣе унижали его, т. е. когда наименѣе его понимали. Ни одинъ писатель, сколько-нибудь одаренный поэтическимъ чувствомъ, изучая созданія поэта и выражая свои впечатлѣнія при чтеніи ихъ, не могъ не обнаружить того очарованія, которое производилъ на него этотъ волшебникъ. Не смотря на то, что философія критика бывала иногда самая поверхностная, что его теорія драматическаго искусства была совершенно-ошибочна, что онъ принимался за творенія Шекспира съ самымъ непріязненнымъ намѣреніемъ,-- душа критика, безъ его вѣдома, подчинялась вліянію, котораго онъ никакъ не могъ преодолѣть. Принимаясь за драму Шекспира, чтобъ посмѣяться надъ нею, онъ невольно обнаруживалъ удивленіе и уваженіе къ ней, и слова его были подобны словамъ лжепророка, который принужденъ иногда, вопреки самому себѣ, высказать истину. Мы не можемъ останавливаться, чтобъ разсмотрѣть, какъ эта несообразность обнаруживается въ Англіи въ промежутокъ времени, протекшаго отъ начала междоусобной войны до конца семнадцатаго столѣтія. Разсмотримъ это явленіе въ восьмнадцатомъ вѣкѣ.
   Въ наукѣ и искусствѣ, равно какъ въ изслѣдованіи политическихъ вопросовъ, духъ того времени быль духъ отрицанія. Государственныя учрежденія мнѣнія ученыхъ, памятники литературы, искусствъ, короче, всѣ предметы, предъявлявшіе притязанія на уваженіе, были приведены на судъ разума и должны были доказать основанія своихъ притязаній. Обязанность, выпавшая на долю людямъ этого вѣка, была обязанность піонеровъ, имъ надлежало медленно, отчасти-безсознательно, очистить мусоръ, завалившій дорогу человѣчеству, и при этомъ, особенно въ тѣхъ отдѣлахъ умственныхъ произведеній, которыя наибольше чужды такому холодному и практическому расположенію, иное старое и хорошее неминуемо должно было погибнуть отъ пренебреженія и насилія, а новое едва-ли могло еще быть построено. Въ искусствѣ, характеръ оригинальныхъ произведеній, явившихся въ этомъ вѣкѣ, отражался на мнѣніяхъ о образцовыхъ твореніяхъ, уже существовавшихъ. Попе покушался судить созданія Шекспира по Правиламъ поэзіи дидактической; Уарбёртонъ былъ доволенъ тѣмъ, что актёръ двора Елисаветы вѣроятно, по его мнѣнію, былъ знакомъ съ произведеніями Юлія Цезаря Скалигера; Джонсонѣ не читалъ "Отелло", пока не написалъ "Ирены". Всѣ главные критики этого времени представляли въ своихъ сужденіяхъ о Шекспирѣ противорѣчія любопытныя; и на эти это противорѣчивыя сужденія, въ которыхъ такъ ясно отразился вѣкъ, мы желаемъ теперь обратить вниманіе читателей.
   Въ то время, какъ взоръ критиковъ Шекспира обращенъ на книгу, они замѣчаютъ въ ней особенности, неоправдываемыя никакими правилами, которыя они привыкли признавать за непреложныя; когда они покушаются подвести каждую драму, какъ цѣлое, подъ принятыя ими начала, то открываютъ въ ней такія вещи, о которыхъ и не грезила ихъ философія, и почти каждое мнѣніе ихъ,-- заключаетъ ли оно въ себѣ критическій анализъ, или разсмотрѣніе главныхъ началъ созданія,-- есть осужденіе поэта, часто строгое, иногда даже сострадательно-презрительное. Но при всемъ этомъ догматическомъ самодовольствѣ, сердце ихъ говоритъ противное. Даже среди того, что сказано въ упрекъ поэту, мѣстами прорывается удивленіе и опровергаетъ хулителя, и когда онъ навремя оставляетъ аналитическій разборъ и говоритъ о Шекспирѣ просто по отношенію только къ тому впечатлѣнію, которое созданія его оставляютъ въ душѣ, то торжество естественнаго чувства надъ искусственной выдержкой мгновенно и полно. Это тайное вліяніе, разгорячая блестящее воображеніе Попе, заставляетъ иногда Джонсона сходить съ его педагогической каѳедры и почтительно признавать себя ученикомъ Шекспира; оно диктуетъ иногда понятныя слова Кэпеллю, котораго перо было безсильнымъ органомъ души чувствительной и проницательной. Надобно замѣтить два другія обстоятельства относительно того уваженія, которымъ пользовался Шекспиръ въ Англіи въ прошедшемъ столѣтіи. Какъ ни далеко, по мнѣнію его критиковъ, подходилъ онъ къ ихъ мѣркѣ абсолютнаго совершенства, но они всѣ единогласно уступали ему первое мѣсто сравнительно съ другими драматическими поэтами, и сужденіе, такимъ образомъ формально произнесенное, было не только просто утверждаемо общественнымъ голосомъ, но и принимаемо съ жаромъ энтузіазма, который вѣроятно удивлялъ даже тѣхъ, кто произносилъ его.
   Съ начала настоящаго столѣтія, вліяніе Шекспира на англійскую литературу было очень-велико; превосходство его генія признано было всѣми безспорно. Часто, особенно отъ распространенія преувеличенныхъ, восторженныхъ мнѣній нѣкоторыхъ журналистовъ, уваженіе къ величайшему изъ всѣхъ поэтовъ достигало такой высоты, что превращалось, въ буквальномъ смыслѣ, въ идолопоклонство. Если и могли произойдти отъ этого какія-либо дурныя слѣдствія, то они могли быть устранены тѣмъ пытливымъ направленіемъ, которое служитъ характеристическимъ отличіемъ литературы нашего времени, равно какъ и признакомъ оживленія ея.
   Усиленіе философскаго духа, который старается найдти настоящую точку зрѣнія, чтобъ разсмотрѣть литературный памятникъ какъ цѣлое, вмѣсто того чтобы вникать микроскопически въ подробности, необходимо повело къ тому, что критики сдѣлали самый важный шагъ къ полной оцѣнкѣ Шекспира. Теперь рѣдко найдете вы человѣка, который бы говорилъ о Шекспирѣ въ такомъ тонѣ, въ какомъ прежде обыкновенно говорили о немъ; теперь едва-ли отъ кого-нибудь услышите вы, что это человѣкъ, который съ геніемъ соединялъ жалкій недостатокъ во вкусѣ и въ сужденіи, и котораго творенія одолжены своимъ превосходствомъ единственно счастливому случаю. Мнѣнія, подобныя этимъ, могли имѣть люди, которые были слѣпы до-того, что не видали въ Шекспирѣ ничего особеннаго, кромѣ поразительныхъ порывовъ силы, подавшихъ Дидро поводъ дать ему прозваніе Христофора, а Вольтеру назвать его "пьянымъ дикаремъ". Но и того, кто ближе подходилъ къ правильному сужденію, должны были поражать странныя противорѣчія въ Шекспирѣ. Въ-самомъ-дѣлѣ, странно было, что Шекспиръ, котораго воображеніе создавало самые поэтическіе, самые роскошные образы, тутъ же уничтожалъ ихъ дѣйствіе, переступая самые опредѣленные рубежи своего искусства, странно что онъ, умѣвшій изображать страсти человѣческія съ такою силою, съ такимъ одушевленіемъ, какихъ не достигалъ ни одинъ изъ его предшественниковъ, часто набрасывалъ на дивныя картины свои холодный покровъ двусмысленностей и антитезъ; странно было, что Шекспиръ, иногда показывавшій себя способнымъ поддержать душевное волненіе на высшей его степени въ-продолженіе цѣлой сцены, тутъ же старался заставить зрителей или читателей забыть ужасное или умилительное впечатлѣніе посредствомъ грубой шутки; но поразительнѣе всѣхъ этихъ странностей было то, что Шекспиръ, котораго отличительное превосходство состояло въ драматистической способности понимать и представлять человѣческій характеръ во всемъ его разнообразіи, способности, которая необходимо была соединена съ размышленіемъ и терпѣніемъ, равно какъ съ дѣятельностію воображенія,-- въ вымыслѣ расположеніи своихъ драмъ, гдѣ представлявшіяся воображенію его лица должны были найдти себѣ мѣсто дѣйствія, терялъ всѣ эти сады ума и позволялъ руководить собою либо просто случаю, либо неразборчивому подражанію. Все это было очень-странно, и ваши предшественники, какія бы затрудненія ни препятствовали имъ рѣшить эту задачу, не были однакожь всегда слѣпы до того, чтобъ даже не желать этого рѣшенія. Можно указать на нѣсколько комментаторовъ и критиковъ прошлаго столѣтія, защищавшихъ Шекспира относительно многихъ изъ этихъ странностей, исключая послѣднюю, и защищавшихъ его на томъ основаніи, что качества, на которыхъ утверждены обвиненія, не составляютъ дѣйствительныхъ недостатковъ. Въ-самомъ-дѣлѣ, касательно многихъ пунктовъ, какъ напр. касательно смѣси серьезнаго съ смѣшнымъ, или кажущимся смѣшнымъ, и пр., оправданіе было теоретически такъ полно, что наша современная критика не прибавила къ нему ничего существеннаго. Но за это важное изслѣдованіе принимались только случайно, мимоходомъ; что же касается до плана Шекспировыхъдрамъ, то критики либо положительно говорили, либо безмолвно допускали, что Шекспиръ, за исключеніемъ одного или Ихъ случаевъ, совершенно-неискусенъ и неудовлетворителенъ. Мы не должны однакожь предполагать, чтобъ и для рѣшенія этого вопроса не было ничего сдѣлано. Самъ Попе, одинъ изъ тѣхъ критиковъ, которые сильно настаивали на неправильность драматическихъ формъ поэта, выразилъ отношеніе между драмами Шекспира и тѣмъ что онъ и его современники называли правильною драмою, тѣмъ же самымъ уподобленіемъ, которое такъ часто употребляемо было въ наше время: онъ сравнивалъ одинъ родъ драмъ съ новѣйшими зданіями, построенными но образцамъ древняго зодчества, другой съ зданіями готическими, несоразмѣрными, но при всемъ томъ величественными. Предразсудокъ въ пользу точной правильности едва пережилъ его поколѣніе. Изъ трехъ единствъ Французской сцены, два старшія: единство времени и единство мѣста, находились на крайней степени ослабленія, когда наконецъ совершенна поразила ихъ палица Самуила Джонсона; младшее чудовище -- единство дѣйствія, не считали слишкомъ-опаснымъ, потому его и оставили въ живыхъ. Но при всѣхъ послабленіяхъ (многія изъ нихъ были очень-значительны), ко горыя сдѣланы были относительно степени вольности въ планѣ, совмѣстной съ сущностію новѣйшей драмы, все еще находили, что Шекспиръ переступалъ самые далекіе изъ всѣхъ предѣловъ, которые дозволено было переступать. Исключая нѣкоторыя сильныя положенія, изложенныя въ общемъ видѣ Джонсономъ, которымъ онъ самъ противорѣчить въ подробностяхъ, мы не помнимъ, чтобъ кто-либо изъ писателей прошедшаго столѣтія заходилъ такъ далеко, защищая въ этомъ отношеніи Шекспира, какъ лордъ Кэмесъ; онъ утверждалъ рѣшительно, хотя и неразвивая вполнѣ своихъ доказательствъ, что въ драмахъ Шекспира нельзя найдти ни одной ненужной сцены, ни одной, которая была бы написана безъ всякой цѣли.
   Въ нашъ вѣкъ, изъ кабинетовъ нѣкоторыхъ критиковъ вышло убѣжденіе, мало-по-малу проникшее въ души всѣхъ просвѣщенныхъ любителей литературы, что драмы Шекспира не только принадлежатъ къ разряду произведеній, который не заключаетъ въ себѣ ничего неправильнаго, но что онѣ составляютъ въ этомъ разрядѣ высшій изъ всѣхъ образцовъ, существующихъ или возможныхъ. Необходимымъ слѣдствіемъ такого убѣжденія и того усовершенствованія критики, которому мы одолжены имъ, была неизбѣжность мысли, что Шекспиръ, создавая свои драмы, дѣйствовалъ не по случаю, или слѣпому инстинкту, но самосознательно. Величайшій изъ всѣхъ поэтовъ почтительно признанъ былъ также совершеннымъ художникомъ, и нѣкоторыя возраженія, представленныя противъ этого заключенія, касаются только образа, въ которомъ предложена теорія, и падаютъ безвредно на самую теорію. Въ частныхъ примѣненіяхъ общаго предложенія болѣе мѣста для разногласія. Но до-сихъ-поръ, изъ всѣхъ особенностей, которыя казались странными и были порицаемы въ прежнее время, нѣтъ ни одной, которую теперь люди, имѣющіе всѣ права на довѣренность нашу въ этомъ отношеніи, считали бы за дѣйствительный недостатокъ Шекспира, исключая развѣ игру словъ, которая такъ часто встрѣчается почти во всѣхъ его драмахъ. Образцы лучшей критики Шекспира находятся въ двухъ книгахъ, лежащихъ теперь передъ нами и принадлежащихъ писателямъ,которые, при всей разности, понимали Шекспира, можетъ-быть, гораздо-лучше, и цѣнили его гораздо-сообразнѣе съ его достоинствомъ, чѣмъ кто-либо другой въ наше время. Кольриджъ -- первый писатель, начавшій въ Англіи проповѣдывать систематически здравое ученіе, онъ одинъ изъ самыхъ знаменитыхъ представителей школы, которая проповѣдуетъ уваженіе къ "звѣздѣ поэтовъ", полное, безусловное, которая смотритъ пристально на одни только его достоинства, и указываетъ на какіе-нибудь недостатки, не только рѣдко я неохотно, но и съ замѣтною недовѣрчивостію къ себѣ, отъ того, что, какъ говоритъ Кольриджъ, кажущееся теперь недостаткомъ, послѣ болѣе-зрѣлаго обсужденія, можетъ показаться красотою. Другой писатель -- Галламъ: онъ также признаетъ превосходство генія и созданій Шекспира, подобно Кольриджу удивляется имъ, но удивляется не такъ безусловно.
   "Позвольте мнѣ" говорить Кольриджъ: "приступить къ уничтоженію, сколько будетъ въ моихъ силахъ, общенароднаго мнѣнія, будто Шекспиръ былъ великимъ драматистомъ по одному инстинкту, будто онъ сдѣлался безсмертнымъ вопреки самому-себѣ и становился ниже людей съ дарованіями второстепенными, когда покушался на что-нибудь, кромѣ драмы,-- подобно тому, какъ пчелы съ удивительнымъ совершенствомъ устроиваютъ ячейки и выработываютъ медъ, но тщетно старались бы устроить гнѣздо. Какъ бы далеко ни уступалъ я въ искусствѣ и заслугахъ тѣмъ, кои слѣдовали за мною, но, признаюсь, горжусь тѣмъ, что я первый но времени доказалъ публично, что предполагаемая неправильность и недостатки драмъ Шекспира были только грезами педантовъ, которые винили орла за то, что онъ не такъ великъ, какъ лебедь. Предметомъ всѣхъ моихъ чтеніи, начиная съ первой попытки въ Королевскомъ Институтѣ, до настоящаго времени, было доказать, что во всѣхъ пунктахъ, отъ самаго важнаго до самаго мелочнаго, умъ Шекспира является соразмѣрнымъ съ его геніемъ;-- скажу болѣе: его геній проявляется въ его умѣ, какъ въ самой возвышенной своей формѣ.
   "Составьте самый полный каталогъ человѣческихъ способностей; возьмите разумъ, волю, сознаніе, разсудокъ, фантазію, во. пораженіе и проч; потомъ составьте списокъ предметовъ, на которые обращаются эти способности, какъ-то: красотъ, ужасовъ, кажущихся прихотей природы, предметовъ идеальныхъ и дѣйствительныхъ, заключающихся въ недѣлимыхъ лицахъ и въ обществѣ; возьмите невинность, преступленіе, искушеніе, наслажденіе, мечты и проч., и затѣмъ сравните Шекспира, подъ каждою изъ этихъ главъ, со всѣми или съ кѣмъ-либо изъ писателей, прозаиковъ или стихотворцевъ, древнихъ или новыхъ: кто, имѣющій способность судить правильно усомнится въ результатѣ? Спросите ваше собственное сердце, вашъ здравый смыслъ, можетъ ли такой человѣкъ быть -- не говорю уже, пьянымъ дикаремъ, какъ назвалъ его этотъ жалкій недоучка, котораго французы, къ стыду своему, ставили выше лучшихъ своихъ знаменитостей, -- но неправильнымь, необработаннымъ, дикимъ геніемъ, какъ лазы вали и какъ называютъ его англійскіе критики? Какъ? Уже-ли мы имѣемъ право смѣяться надъ чудодѣйствіемъ? Уже-ли Господь избираетъ глупцовъ для сообщенія человѣку высочайшихъ истинъ?... Законъ единства, имѣющій свои основанія не въ искусственной необходимости обычая, но въ самой природѣ,-- единства чувства, всегда и вездѣ сохраняется Шекспиромъ въ его драмахъ. Читайте "Ромео и Джюльетгу": все въ этой драмѣ дышетъ юностью и весною; здѣсь видите вы юность съ ея безуміемъ, добродѣтелями, опрометчивостью, видите весну съ ея благоуханіемъ, съ ея цвѣтами и съ ея кратковременностію; одно и то же чувство оживляетъ драму въ началъ, въ срединѣ и концѣ ея.-- Я имѣлъ прежде случай говорить подробно о трехъ единствахъ времени, мѣста и дѣйствія, разсматриваемыхъ въ-отношеніи къ драмѣ, взятой отвлеченно, и въ-отношеніи къ частной сценѣ, для которой писалъ Шекспиръ, если только можно сказать, что Шекспиръ писалъ для какой-либо частной сцены, а не для всего человѣчества. Мнѣ кажется, я успѣлъ въ нѣкоторой степени доказать, что первыя два единства были правилами мѣстными, проистекавшими отъ мѣстныхъ особенностей аѳинской драмы, что только послѣднее единство заслуживаетъ названіе начала, и что Шекспиръ всегда вѣренъ этому началу. Слову: "единство дѣйствія", я бы предпочелъ другія слова, болѣе выразительныя, какъ напр. однородность, сообразность, цѣлость интереса, -- слова, которыя заключаютъ въ себѣ отличіе между создающимъ искусствомъ механическаго таланта и творческою, производительною, жизненною силою вдохновеннаго генія. Въ первомъ, т. е. искусствѣ таланта механическаго каждая часть созданія составляется отдѣльно и потомъ постепенно всѣ части соединяются не такъ какъ часы, дѣлаемые для продажи (потому-что здѣсь каждая часть предполагаетъ предвоображеніе цѣлаго въ умъ), но какъ рисунки на пестрыхъ ширмахъ. Отъ-чего происходитъ гармонія, которая поражаетъ насъ въ самыхъ дикихъ ландшафтахъ, въ разнообразныхъ группахъ утесовъ, гармонія цвѣтовъ въ степяхъ, папоротникахъ, мхахъ, въ листьяхъ дуба и бука, въ роскошныхъ вѣтвяхъ березы и другихъ горныхъ деревъ? отъ чего она поражаетъ насъ болѣе, чѣмъ какія-нибудь искусственныя насажденія? Отъ-того, что естественный ландшафтъ произведенъ одною силой, видоизмѣненной ab intra въ каждой составной части." (Coleridge's Literary Remains, vol 2.)
   "Имя Шекспира" говоритъ Галламъ: "есть величайшее имя въ нашей литературѣ,-- оно величайшее имя и во всемірной литературѣ. Никто никогда не подходилъ близко къ творящей силѣ его духа; никто не имѣлъ такой силы, такого разнообразія воображеніи. Кольриджъ очень-удачно придалъ ему греческій эпитетъ, который данъ былъ прежде не знаю кому, только ужь вѣроятно человѣку, незаслужившему его въ такой степени: μυριονους, тысядушный Шекспиръ. Изумительно-велико число характеровъ въ его драмахъ, не считая тѣхъ, которые являются мелькомъ, и все-таки имѣютъ свою индивидуальность, свое отличіе, представляютъ особенные типы жизни человѣческой. Онъ никогда не беретъ отвлеченнаго качества, чтобъ олицетворить, воплотить его; немного, какъ я думаю, заимствовалъ онъ и отъ живыхъ образцовъ, потому-что въ его комедіяхъ трудно найдти каррикагуры на извѣстныя лица. Сверхъ-того, ни онъ, ни современники его не писали для сцены въ настоящемъ смыслѣ этого слова, какъ пишутъ въ наше время, когда слуги и служанки драматическаго искусства господствуютъ надъ самымъ изобрѣтеніемъ и изобрѣтателемъ, когда способности поэта должны подчиняться способностямъ актёра. Если бъ это обстоятельство стѣсняло творческую шлу Шекспира, то какъ бы онъ могъ выводить въ каждой драмѣ съ такою небережливостію столько характеровъ? Въ этомъ отношеніи онъ оставляетъ далеко за собою не только всѣхъ драматисИщ но и вообще всѣхъ поэтовъ. Сравните съ нимъ Гомера, греческихъ трагиковъ, итальянскихъ ^поэтовъ, Плавта, Сервантеса, Мольера, Алдисона, Ле-Сажа, Фильдинга, Ричардсона, Скотта, повѣствователей старыхъ и новыхъ школъ,-- Шекспиръ одинъ далеко превосходитъ всѣхъ ихъ. Другіе писателя, можетъ-быть, сравнятся съ нимъ въ высокомъ, патетическомъ, въ красотѣ языка, можетъ-быть они чужды нѣкоторыхъ его недостатковъ; но философія Шекспира, его короткое знакомство съ сердцемъ человѣческимъ, выражающееся либо въ гномической формѣ сентенціи, либо въ драматическомъ изложеніи характера, есть даръ, свойственный только ему одному. Если нельзя сказать, что этого дара совершенно-лишены англійскіе драматисты его періода и періода послѣдующаго, то по-крайНей-мѣрѣ можно сказать, что этотъ даръ очень-мало обнаруживается въ нихъ, сравнительно съ Шекспиромъ" Эти драматисты, какъ легко можно примѣтить, также далеко-ниже Шекспира и въ обсуживаніи своихъ драмъ. Я особенно обращаю вниманіе читателей на это качество, потому-что иностранные писатели, а иногда даже и наши, приписывали твореніямъ Шекспира чрезвычайную необработанность и грубость. Дѣйствительно, творенія его принадлежали вѣку грубому, и потому должны быть поставлены въ разрядъ такъ-называемой романтической школы, которая едва-ли и теперь стряхнула съ себя этотъ упрекъ. Но кто прочитаетъ всѣ драматическія произведенія, предшествовавшія драмамъ Шекспира или современныя имъ, или послѣдовавшія за ними до закрытія театровъ во время войны междоусобной, тотъ убѣдится, что онѣ гораздо-менѣе правильны во всемъ, гдѣ такъ желательна правильность, чѣмъ драмы Шекспира. Стоитъ только указать на "Венеціанскаго Купца", "Ромео и Джюльетту", "Макбета", "Отелло", "Мѣру за мѣру", "Виндзорскія. Проказницы". Планъ этихъ драмъ составленъ превосходно и завязка нѣкоторыхъ изъ нихъ необыкновенно-искусна. Даже и тамъ, гдѣ изслѣдованіе плана можетъ возбудить порицаніе, господствуетъ единство интереса. "Зимней Сказки" нельзя назвать образцомъ, которому должно бы слѣдовать; но мы чувствуемъ, что "Зимняя Сказка" составляетъ одну исторію, -- и даже, какъ одна исторія, она всдена съ совершеннымъ искусствомъ. Другое доказательство, что Шекспиръ обсуживалъ свои драмы, заключается въ томъ, что въ его драмахъ много дѣйствія, хотя и нѣтъ хлопотливой запутанности драмъ испанской сцены. Если интрига его драмы въ нѣкоторыхъ мѣстахъ немного-темна, это отъ-того, что онъ слишкомъ-точно копировалъ свою повѣсть или исторію. Уваженіе къ Шекспиру въ послѣдніе годы зашло такъ далеко, что Дрекъ и другіе, можетъ-быть, важнѣйшіе писатели, неохотно признавали нѣкоторые недостатки въ сто драмахъ. Но это -- крайность, которая не приноситъ чести ни критику, ни поэту. Кромѣ недостатковъ въ составленіи нѣкоторыхъ интригъ, недостатковъ простительныхъ, но не менѣе того все-таки недостатковъ, много можно найдти несовершенствъ въ стилѣ Шекспира. Его двусмысленности, игра словъ, часто уничтожаютъ дѣйствіе его сценъ и охлаждаютъ впечатлѣніе, которое онъ хочетъ возбудить." (Hallam's History of Literature., vol 3).
   Между-тѣмъ, какъ мнѣнія о Шекспирѣ соотечественниковъ его подвергались такимъ измѣненіямъ, творенія его проникли и въ парижскіе салоны и въ кабинеты германскихъ ученыхъ.
   Между критикой Французовъ и критикой Англичанъ, относительно драматической поэзіи, до нашего времени не было, значительной и существенной разницы. Непріятно и безполезно было бы говорить здѣсь о наглости, робости и холодности, характеризующихъ все, что писано было о великомъ поэтѣ во Франціи, въ продолженіе восемнадцатаго столѣтія. По-этому, читатели позволятъ намъ опустить безъ вниманія нападки Вольтера и защиту Ла-Пласа, переводы и разборы лё-Турнёра и щеголеватыя подражанія Дюсиса. Даже и въ наше время, сужденія Французовъ о Шекспирѣ чрезвычайно-пристрастны и неудовлетворительны. Мы не хотимъ предполагать, что послѣднее Французское сочиненіе, посвященное собственно исторіи литературы, именно "Essais Littéraires" г. Поля Дюпора служитъ представителемъ мнѣній всѣхъ Французскихъ литераторовъ; изъ Іона, господствующаго теперь во многихъ періодическихъ изданіяхъ ихъ, равно какъ изъ состоянія ихъ національной сцены (какъ ни мало подаетъ она надеждъ во многихъ отношеніяхъ), мы можемъ заключить, что общественное мнѣніе нѣсколько опередило тѣ правила, которыя поддерживаютъ люди, считающіеся истолкователями законовъ литературныхъ. Но при всемъ томъ, если мы взглянемъ на списокъ знаменитыхъ именъ, которыя и здѣсь, какъ и вездѣ, сгруппировались вокругъ Шекспира, какъ вокругъ центра, -- въ-теченіе послѣднихъ тридцати или сорока лѣтъ, едва ли откроемъ какіе-либо рѣшительные признаки приближенія къ философской оцѣнкѣ его твореній. Г-жа Сталь, въ началѣ этого періода, и г. Вилльмень, почти въ концѣ его, удовлетворяютъ насъ такъ же мало, какъ и Шарль Дюпенъ, стоящій между ими. Въ сужденіяхъ ихъ о Шекспирѣ много силы мысли, много проницательности въ разборѣ, много жара въ удивленіи, много блестящаго краснорѣчія въ слогѣ; конечно, отъ такихъ писателей, каковы Сталь, Дюпенъ, Вилльменъ или Гизо, ничего менѣе нельзя было ожидать, -- но пунктъ, на которомъ, по-видимому, стоятъ всѣ они, очень-недалекъ отъ того пункта, на которомъ стояли лучшіе англійскіе критики въ концѣ восьмнадцатаго столѣтія. И тѣ и другіе удивляются, но удивляются вопреки самимъ себѣ; и тѣхъ и другихъ сила поэта увлекаетъ неодолимо, но и тѣ и другіе признаются, что чувство противорѣчитъ выводамъ ихъ разсудка.
   Въ Германіи, Шекспиръ былъ принятъ совершенно-иначе. Въ настоящее время Нѣмцы твердо убѣждены въ справедливости двухъ положеній, которыя вы найдете въ любомъ эстетическомъ твореніи, вошедшемъ въ каталогъ лейпцигскихъ книгопродавцевъ; первое положеніе -- то, что Нѣмцы понимаютъ Шекспира несравненно-лучше его соотечественниковъ; второе, что если Англичане понимаютъ сколько-нибудь Шекспира, то этимъ они обязаны имъ, Нѣмцамъ. Послѣднее положеніе ближе къ истинѣ, чѣмъ первое, но ни то, ни другое не вѣрно въ томъ смыслѣ, какой подразумѣваетъ большая часть нѣмецкихъ писателей.
   Главная цѣль этихъ замѣчаній запрещаетъ намъ входить въ подробности, необходимыя для того, чтобъ показать въ настоящемъ свѣтѣ состояніе мнѣній о Шекспирѣ въ Германіи, въ-теченіе восемнадцатаго столѣтія. По-этому, мы не будемъ приводить въ образецъ ни безтолковой небрежности Бентема, писавшаго въ началѣ XVIII-го вѣка, ни педантской снисходительности Іохера, жившаго въ серединѣ того же вѣка, ни открытаго презрѣнія, выраженнаго такимъ ученымъ мужемъ, какъ Готшедъ. Но въ этомъ же вѣкѣ явились въ Германіи два мыслителя, имѣющіе право стать выше всѣхъ современныхъ критиковъ европейскихъ, -- два мыслителя, бывшіе основателями всей этой философіи, которая въ-послѣдствіи такъ развилась въ Германіи. Необыкновенный умъ Лессинга, ясный, проницательный, глубокій, чувствительный, раздробилъ иноземные предразсудки, обезображивавшіе современную литературу, на тысячу кусковъ, которые, падая, складывались какъ-будто случайно въ элементы новой системы. Умъ Гердера не столько аналитическій, сколько оригинально-творческій, докончилъ въ то же самое время дѣло разрушенія, и съ предусмотрительностію началъ возсозданіе. И Лессингъ и Гердеръ съ энтузіазмомъ принялись за изслѣдованіе законовъ драматической поэзіи и за изученіе Шекспира, какъ высочайшаго образца въ этомъ искусствѣ, и тогда-какъ труды Лессинга по этой части были, съ немногими исключеніями, чисто-полемическіе, многіе изъ трудовъ Гердера носили на себѣ печать болѣе-положительнаго характера. Въ опытахъ послѣдняго, напечатанныхъ въ 1773 году, заключается вся сущность тѣхъ теоріи, которыя въ-послѣдствіи из