Лесков Николай Семенович
Гора, роман из египетской жизни, сочинение Н. С. Лескова, 1890 г

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


Гора, романъ изъ египетской жизни, сочиненіе Н. С. Лѣскова, 1890 г.

   Каждое человѣческое дѣло должно имѣть свое достаточное основаніе, свой raison d'être, иначе это дѣло будетъ не только лишено всякаго человѣческаго смысла, но мы не въ состояніи будемъ его поставить даже въ уровнѣ поступковъ безсловесныхъ тварей, потому что и послѣднія ничего не совершаютъ такъ, зря, безъ какихъ-бы то ни было побудительныхъ причинъ и цѣлей. И вотъ мы спрашиваемъ, что могло побудить г. Лѣскова написать подобный романъ? Романъ изъ какой-бы то ни было древней жизни, греческой, римской, египетской, финикійской и пр., можетъ быть написанъ съ разными цѣлями. Въ одномъ случаѣ ученый, историкъ и археологъ можетъ написать такой романъ съ почтенною цѣлью воскресить передъ нами давно минувшую жизнь со всѣми деталями, особенностями, тѣмъ духомъ, какимъ она была преисполнена, тѣми радостями, печалями, симпатіями и антипатіями, какія волновали нѣкогда людей, давно почившихъ въ гробахъ своихъ. Таковы, напримѣръ, романы Эберса изъ древнеегипетской жизни. Но историческій романистъ можетъ увлекаться не одними археологическими цѣлями. Предположите, что онъ прежде всего художникъ, что его увлекаютъ и вдохновляютъ чисто эстетическія цѣли воспроизведенія древности во всей той поэтической обаятельности, въ какой она рисуется передъ его художественными взорами. Какъ на образецъ такого отношенія къ древней жизни, мы можемъ указать на романъ Флобера Саламбо. Допустимъ, наконецъ, что романистъ можетъ пользоваться тѣми или другими событіями, лицами и всею обстановкою древней жизни, лишь какъ формами, въ которыя будетъ вкладывать современное ему содержаніе, проводя тѣ или другія нравственныя, философскія, политическія идеи, какія увлекаютъ его.
   Спрашиваемъ теперь, къ какой категоріи можно отнести романъ г. Лѣскова,-- и положительно не беремся отвѣчать на этотъ вопросъ. Что г. Лѣсковъ вовсе не преслѣдуетъ какихъ-либо археологоученыхъ цѣлей, объ этомъ, я полагаю, нечего и говорить. Всю жизнь онъ только и дѣлалъ, что писалъ безконечно длинные, вычурные романы изъ современной ему русской жизни, въ которыхъ вѣчно обличалъ своихъ соотечественниковъ во всевозможныхъ крамолахъ, измѣнахъ, интригахъ, и вдругъ ни съ того ни съ сего на склонѣ лѣтъ объявился египтологомъ. Слишкомъ, какъ-то быстро и неожиданно совершилось это превращеніе чтобы мы могли повѣрить всѣмъ тѣмъ пестрымъ краскамъ, какими онъ расписываетъ въ своемъ романѣ древне-египетскую жизнь. Мы сомнѣваемся даже и въ томъ, былъ-ли г. Лѣсковъ въ современномъ-то хотя-бы Египтѣ и видѣлъ-ли онъ своими собственными глазами, какъ "моетъ желтый Нилъ раскаленныя ступени царственныхъ могилъ", или-же ему приходится воспроизводить египетскіе ландшафты по декораціямъ оперы Зора, да и то много лѣтъ не дававшейся въ Петербургѣ.
   Но, можетъ быть, г. Лѣсковъ преслѣдуетъ какія-нибудь иныя цѣли -- художественныя, моральныя и т. п. А вотъ обратимся къ самому роману и посмотримъ, что онъ въ себѣ заключаетъ.
   Очень давно въ Александріи египетской, при римскомъ господствѣ, жилъ знаменитый и славный художникъ Ѳовелъ. Онъ съ необыкновеннымъ и тонкимъ искусствомъ дѣлалъ изъ серебра и золота роскошную утварь и художественныя вещи. Ѳовенъ былъ потаенный христіанинъ, но община александрійскихъ христіанъ его своимъ не считала, и самъ онъ держался отъ нея въ отдаленіи. Такъ ему было удобнѣй, потому что, наученный христіанству какимъ-то сирійскимъ зашельцемъ въ Египетъ, Ѳовелъ не о всемъ мыслилъ совершенно такъ, какъ принято было безъ разсужденія другими христіанами въ Александріи. Поэтому и тѣ немногіе изъ открытыхъ христіанъ, которые знали Ѳовела, почитали его на ложномъ пути; онъ къ нимъ насильно не обращался, но никогда съ ними и не спорилъ, а жилъ самъ по себѣ въ отдаленіи, въ тихомъ прохладномъ загородномъ урочищѣ, на дынныхъ огородахъ.
   По художеству Ѳовелу не было равнаго не только въ Александріи и въ Ѳивахъ, но и въ цѣломъ Египтѣ. Браслеты, стяжки и головные уборы работы Ѳовела славны были даже въ Антіохіи. Всѣ именитыя женщины обоихъ этихъ роскошныхъ городовъ на перебой непремѣнно хотѣли имѣть украшенія, сдѣланныя этимъ искуснымъ мастеромъ. Ему шелъ уже тридцать первый годъ и онъ имѣлъ хорошій достатокъ для того, чтобы жить безнуждно съ семьею, а онъ все еще ходилъ холостой, былъ совершенно одинокъ и жилъ въ своемъ уединенномъ, но хорошо устроенномъ домѣ за дынными огородами. Въ прислугѣ у него для помощи былъ одинъ непомѣрной силы персіанинъ, который былъ ему беззавѣтно преданнымъ и вѣрнымъ слугою, хотя былъ язычникъ и ходилъ совершать таинства Митры.
   Въ Александрію пріѣхала изъ Антіохіи одна молодая и чрезвычайно красивая вдова, по имени Аттосса. Она была очень богата и до того избалована, что не знала мѣры своимъ прихотямъ и не переносила никакого возраженія и отказа. Наряды Аттоссы были прелестны, но чтобы сдѣлать ихъ еще болѣе замѣчательными, она захотѣла имѣть самый лучшій, выкованный изъ золота уборъ, но непремѣнно только, чтобы онъ былъ лучше, чѣмъ всѣ подобные уборы, какіе были до сихъ поръ сдѣланы. Она послала къ Ѳовелу, но Ѳовелъ отказался придти, сказавъ, что ему недосужно. Аттосса послала за нимъ второго посла, но и тотъ воротился безуспѣшно, принеся такой отвѣтъ Ѳовела, что онъ работаетъ сколько можетъ и сверхъ силы не принимаетъ заказовъ. Аттосса очень разгнѣвалась, велѣла подвергнуть суровому наказанію рабовъ, которыхъ посылала къ Ѳовелу, и отправилась сама къ нему. Но Ѳовелъ оставался и передъ ея лицомъ столь-же непреклоненъ. Между тѣмъ, увидя его красоту, она внезапно воспылала къ нему горячею страстью, и рѣшила тотчасъ-же отдаться ему и тѣмъ склонить его непреклонную волю. Съ этою цѣлью она представилась изнемогшею отъ пути и жары, упала въ обморокъ на руки Ѳовела, осталась у него до вечера, отославъ домой раба и мула, и здѣсь между нею и Ѳовеломъ произошла сцена, которую мы приводимъ цѣликомъ, чтобы читатели могли цѣнить искусство г. Лѣскова въ изображеніи сценъ любви и обольщеній.
   "Вкушая трапезу, предложенную ей Ѳовеломъ, Аттосса разсказала ему всю свою жизнь, какъ она была отдана замужъ за стараго и очень безнравственнаго византійскаго вельможу, а потомъ, когда мужъ ея умеръ, оставивъ ей большое богатство, она не захотѣла вернуться въ свою эллинскую семью, ибо ей противна подчиненность безгласныхъ въ семьѣ эллинскихъ женщинъ, а переселилась въ Египетъ, гдѣ женщины не находятся въ такомъ порабощеніи, какъ у эллиновъ. Здѣсь она хочетъ быть госпожею своихъ поступковъ и сама надѣется выбрать себѣ достойнаго мужа.
   -- Ты хорошо сдѣлала, что соблюла свою непорочность, отвѣчалъ ей уклончиво Ѳовелъ.
   Она промолчала. Ѳовелъ взглянулъ на нее и удивился, какъ измѣнчивый цвѣтъ ея глазъ безпрестанно мѣнялся, обозначая быстроту душевныхъ движеній. Она еще колебалась.
   -- Да, сказала она, но этихъ похвалъ я впередъ не желаю, я молода и не хочу быть "богиней", какъ ты меня назвалъ: теперь я хочу быть любима, и любима такъ просто, какъ смертную женщину любитъ смертный мужчина. Я полюблю въ тотъ-же мигъ, какъ увижу того, который можетъ быть милъ мнѣ.
   -- Что-же, ты вѣрно, его и найдешь.
   Аттосса опять замолчала, ноздри ея изящно выгнутаго носа быстро двигались, а уста открывали бѣлые зубы, но, наконецъ, она не выдержала и сказала:
   -- Я уже нашла его, Ѳовелъ.
   -- Вотъ и прекрасно: если онъ любитъ тебя, ты вступишь въ супружество и я желаю тебѣ быть счастливою.
   -- Благодарю за желаніе, живо сказала Аттосса, но я слишкомъ много страдала и слишкомъ долго ждала этого, чтобы теперь ожидать еще дольше. Я томлюсь желаніемъ скорѣе, въ мгновенье, забыть мое горе въ объятіяхъ того, чьихъ лобзаніи уста мои жаждутъ.
   Она встала и съ дѣтскою, избалованною улыбкою бросилась къ Ѳовелу и закричала:
   -- Къ тебѣ, Ѳовелъ, къ тебѣ, мой художникъ, влечетъ меня сердце и страшная сила рокочущей крови... Для чего ты встаешь? Куда ты отходишь? Дай мнѣ любви, дай мнѣ лобзаній, забвенья и счастья, или я потеряю разсудокъ.
   Но Ѳовелъ ея не слушалъ; онъ отступилъ отъ нея и даже самый звукъ ея словъ удалялъ отъ своего слуха, устраняя рукой и повторяя:
   -- Ты не знаешь, что ты говоришь. Опомнись! опомнись!
   -- Я и знать не хочу ничего, кромѣ того, что я тебя полюбила!
   Ѳовелъ вздвинулъ плечами и, сложивъ на груди свои руки, сказалъ:
   -- Несчастная женщина! Ты въ себѣ разумъ и стыдъ женскій затмила!
   -- Возврати-же скорѣй мнѣ мой разумъ! прошептала Аттосса и, положивъ на плечи ему свои обнаженныя руки, судорожно вздрогнула и замерла въ поцѣлуѣ.
   Ѳовелъ хотѣлъ ее отстранить, но въ очахъ его помутилось, сердце упало и онъ едва простоналъ:
   -- Аттосса, Аттосса!
   А она межъ поцѣлуевъ ему отвѣчала:
   -- Я не богиня, Ѳовелъ... Я страстная смертная женщина, Ѳовелъ... Лобзай-же меня и лови мигъ блаженства!
   -- Мигъ! воскликнулъ Ѳовелъ: мигъ!.. Нѣтъ, ты говоришь мнѣ нечестное дѣло, Аттосса!.. Отойди, отойди!.. Не дай мнѣ несчастія унизить себя и тебя съ собой вмѣстѣ!
   Аттосса взглянула на него съ гнѣвомъ и сказала:
   -- Ты оскорбляешь меня!
   -- Нѣтъ, я тебѣ возвышаю. Я чту въ тебѣ женщину больше, чѣмъ эллинъ и сынъ Мицраима.
   -- Я не хочу слушать словъ, когда ихъ не надо!
   -- Твой поступокъ безуменъ!
   -- Отчего?
   -- Ты не поймешь.
   -- Нѣтъ, я уже все поняла... Ты любишь другую.
   -- Я не люблю никого такъ, какъ ты хочешь.
   -- Такъ ты просто глупецъ!
   -- Нѣтъ, я -- христіанинъ.
   -- Христіанинъ!.. Ахъ, христіанинъ! Такъ вотъ что!.. Христіане -- это тѣ, которыхъ всѣ презираютъ и гонятъ!.. Это тѣ, которыхъ Учитель хотѣлъ, чтобы люди отреклись отъ счастья любить; но, вѣдь, это, Ѳовелъ, безразсудно бороться съ природой. Ее одолѣть невозможно, да и зачѣмъ это нужно?.. Ты мой, Ѳовелъ, да? Ты пылаешь любовью ко мнѣ, ты не въ силахъ противиться мнѣ, я люблю тебя, Ѳовелъ, я тебя призываю! и съ этими словами она рванулась къ нему и уста ея соединились съ его устами.
   Ѳовелъ почувствовалъ, словно море зашумѣло въ его ушахъ и будто пламя блеснуло у него передъ глазами: его клонило въ ея объятіяхъ, какъ клонитъ трость подъ дыханіемъ бури, но вдругъ на кормѣ пробудился повелѣвающій волнамъ и бурѣ. Ѳовелъ увидѣлъ Его, отстранилъ отъ себя страстныя руки Аттоссы, рванулся къ столу и теперь Аттоссѣ какъ будто блеснуло между нею и Ѳовеломъ... что-то какъ ножъ и кровавое пламя, а Ѳовелъ уже стоялъ и шатался, держась сзади руками за столъ. По лицу его струилась кровь, а въ глазу его торчала рукоятка ножа. Лезвіе было въ глазѣ, а другой глазъ глядѣлъ на Аттоссу съ тихимъ укоромъ и уста, блѣднѣя, шептали:
   -- Благодарю Тебя, что Ты не погнушался мною и власть свою явилъ надъ страстной природой. Мой глазъ едва не соблазнилъ меня, но я сдѣлалъ то, что Ты повелѣлъ, и... теперь нѣтъ этого глаза.
   Проговоривъ это, Ѳовелъ упалъ и ножъ выпалъ изъ его раны, а кровь орошала его лицо и струилась на полъ. Аттосса не издала ни одного звука: глаза ея, устремленные на Ѳовела, остолбенѣли въ безмолвномъ ужасѣ, и она выбѣжала отсюда, оставивъ здѣсь и свое покрывало, и свои драгоцѣнности".
   По этой сценѣ читатели могутъ судить обо всемъ романѣ г. Лѣскова. Мы не будемъ уже говорить о грубой лубочности всей этой сцены, ставящей романъ въ художественномъ отношеніи ниже всякой критики, но обратите вниманіе на слѣдующія несообразности. Во-первыхъ, какъ это, всадя ножъ въ глазъ по самую рукоятку (значитъ вершка по крайней мѣрѣ на два), можно не только остаться въ живыхъ и не умереть моментально, а еще произносить реплики?.. А во-вторыхъ, мы не претендуемъ, подобно г. Лѣскову, на знаніе египетскихъ древностей, но можемъ все-таки сообразить, что въ изображаемое г. Лѣсковымъ время развѣ какой-нибудь дикій скиѳъ или иной варваръ, недавно обращенные въ христіанство, могли такъ буквально понимать евангельскіе тексты, чтобы при случаѣ выворачивать себѣ глаза или отсѣкать соблазняющія руки и ноги; вѣдь Александрія была центромъ просвѣщенія въ то время, а Ѳовелъ, по словамъ самого автора, любилъ читать и размышлять о высокихъ вопросахъ и очень сомнительно поэтому, чтобы онъ не имѣлъ на изреченія о соблазняющихъ членахъ болѣе утонченнаго и духовнаго понятія.
   Послѣ этого Аттосса, конечно, воспылала ненавистью и рѣшилась отомстить Ѳовелу. Она сблизилась съ правителемъ Египта, сдѣлалась невѣстою его сына, и когда Египту вслѣдствіе засухи и обмеленія верховьевъ Нила угрожалъ голодъ, и народъ обвинялъ во всемъ христіанъ, Аттосса въ сообществѣ съ жрецами склонила правителя потребовать у христіанъ, чтобы они, сообразно своимъ писаніямъ, умолили своего Бога, чтобы гора Адеръ сдвинулась съ мѣста и, загородивъ теченіе Нила, заставила его выйти изъ береговъ. Правитель повелѣлъ христіанамъ произвести это чудо, угрожая имъ въ противномъ случаѣ избіеніемъ возмущенной черни и вѣчной каторгой въ каменоломняхъ. Къ назначенному дню былъ устроенъ амфитеатръ передъ горою Адеромъ и вся Александрія стеклась на зрѣлище посрамленія христіанъ, такъ какъ всѣ были увѣрены, что гора съ мѣста не сдвинется.
   На высотѣ сдѣлалась страшная гроза, цѣлый потокъ ливня и землетрясенія; гору размыло и часть ея рухнула въ рѣку. Нилъ разлился къ общей радости. Масса народу крестилась. Аттоса въ свою очередь сдѣлалась христіанкой, раздала свои богатства бѣднымъ и вышла замужъ за одноглазаго Ѳовела.
   Все это разсказано такъ аляповато, грубо, лубочно и такъ темно, запутанно и неопредѣленно, что, въ концѣ концовъ, вы не только не въ состояніи рѣшить, для чего это все написано, но и что также представляетъ собою авторъ -- благочестиваго человѣка или, напротивъ того, отъявленнаго скептика.

ѣверный Вѣстникъ", No 8, 1890

   

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru