Лутохин Далмат Александрович
Отцы и дети

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Отцы и дети *).

*) Вл. Короленко. Сочинения, т. XV. История моего современника, т. XV, часть I, стр. 175, цена 50 р.-- т. XVI. To-же, т. I, часть 2-ая, стр. 229. Цена 100 р., т. XVII, то-же т. II. Часть 1-ая, стр. 153. Цена не ук. T. XVIII то-же. т. II части 3--5-ая, стр. 220, цена не указ. тираж -- 10.000 экз. Москва 1920 г. Кооп. Т-во "Задруга". Издано по старой орфографии.

   У каждого поколения свое понимание, свои вкусы, вообще -- в частности в литераторе. Семидесятникам совсем не понятен был Чехов, восьмидесятникам -- Горький, девятидесятникам -- Блок. Наоборот -- писатели, еще недавно волновавшие сердца поколений "отцов" -- оставляли равнодушными -- новые, молодые поколения -- поколения "детей". И лишь в оценки писателей, уже давно отошедших в вечность, "отцы" и "дети" иногда примирились на Пушкине, на Гоголе, на Белинском.
   Мы живем в нервное время, когда широкие интеллигентские массы литературой мало интересуются, когда не о литературе "ломают" шпаги". Литература словно не может дать читателю забыть "серое сегодня", литература оказывается за бортом в дни голода, холода, мора, обращенных на Россию. Но вот передо мной четыре книжки "Истории моего современника" Короленко. Последний выпуск, содержащий 3--5 части 2-го тома, заканчивается ссыльными скитаниями Короленко.
   Начинаешь читать эти воспоминания -- и забываешь окружающее. Бесхитростный, живой рассказ о 70 гг., о "Петровке", о революционных кружках, о тогдашней тюрьме и ссылке -- рассказ, поражающий удивительной простотой, спокойствием, свежестью воспоминаний - словно рассказ о том, что только что пережито и что не отошло еще в прошлое. Рассказ эпический, не осуждающий и не морализирующей, не претендующий на "философию историю". Но еще никогда ни истории, ни публицистика, ни художественная литература не давали такого проникновения в эпоху 70 гг., эпоху, когда отливались первые формы современного русского революционного движения.
   
   Но было никакой веры,-- говорит Короленко по поводу нигилистического периода Нечаевщины,-- поры, на которую могло бы опереться это поколение, как последующее, напр., верило в народ. У них был только крайний рационализм и математический расчет, более наивный, чем любая, самая наивная пора... Я не стану много распространяться о народничестве, говорит далее Короленко.--Теперь нетрудно подвести итоги и той моральной правде, которую, впрочем, многие склонны теперь отрицать, и ошибкам этого направления. Среди последних, конечно, главнейшая -- это наивность представления о "народе" (под этим словом в то время все еще разумели преимущественно крестьянство), о его потенциальной, так сказать, мудрости, которая дремлет в его сознании и ждет только окончательной формулы, чтобы проявить себя и скристаллизовать по своему подобию всю жизнь.
   Представление о "народе" со времени освобождения занимало огромное место в настроении всего русского общества. Он, как туча, лежал на нашем горизонте, в него вглядывались, старались уловить формы, роившиеся и этой туманной громаде, разглядеть или угадать их. При этом разные направления вплели разное, но все вглядывались с интересом и тревогой и все аппелировали к народной мудрости. В социальной жизни есть свои предчувствия. Туча, действительно, лежала на горизонте нашей жизни с самого основания. Она еще и шевелилась. В ней одно время не видно было даже зарниц и не слышно даже отдаленных раскатов, но загадочная тень уже ложилась оттенком на все предметы еще светящейся и сверкающей жизни, и взгляды невольно обращались в ее стороны. Молодежь, наиболее впечатлительная и чуткая часть общества, сделала свои выводы... Народничество вносило в наше поколение то, чего не доставало "мыслящим реалистам" предыдущего: оно вносило веру не в одни формулы, не в одни отвлеченности. Оно давало стремлениям, некоторую широкую жизненную основу.
   
   Потому ли, что между 70 гг. прошлого столетия и 20 гг. нынешнего есть прямая связь -- и мысль, невольно стремящаяся проникнуть в тайники зарождения психологии русской революции, забывает о злобах сего дня -- потому-ли, что рассказчик чужд страстей и пристрастий и заражает своим настроением мягкости и терпимости, но у читателя -- словно от теплой ванны -- успокаиваются нервы, ровней начинает биться сердце. Могуч -- талант. И какими несложными приемами овладевает Короленко читателем. Язык чужд пафоса и даже особливой яркости, эпизоды лишены внешнего драматизма и интриги, герои-люди -- не светочи и не злодеи: "все люди -- все человеки".
   Описыая свое пребывание в Спасской части, Короленко мимоходом набрасывает портрет смотрителя Денисюка; сопровождая Короленку по дороге из части в Литовский замок, смотритель дорогой все вздыхал.
   
   "Я спросил у него, куда мы едем. В ответ последовал вздох еще более глубокий.-- "Да о чем вы это в самом деле вздыхаете,-- спросил я. Кажется, вздыхать-то следует мне, я не вам".-- "Кто зияет, ответил он меланхолически -- сегодня я везу вас, а через месяц может быть, вы повезете меня"... Впоследствии мне много раз вспоминались фраза Денисюка. "Теперь мы вас, а после вы нас".
   
   Короленко несколько раз подчеркивает, как бы каясь в своей слабости, что он "по темпераменту не был активным революционером, а художником и созерцателем".
   "Мужик просужий", рекомендует ссыльного Короленко староста, привезший его в далекий починок Гавр Бисерова -- на берегу Камы. Староста провел с ним несколько часов. Читающая Россия знает Короленко уже четыре десятилетия, знает не только как художника, но и как "просужаго" художника мыслителя: "просужий осудит, а дурак рассудит". И отдаваясь прелести его эпических воспоминаний, все же не можем не пожалеть, что негде прочесть его мыслей о современном, его "просужего" анализа теперешних революционных идей.
   Как-то от М. П. Федорова слышал я рассказ об одном из последних приездов в Москву из заграницы И. С. Тургенева.
   Москвичи чествовали Ивана Сергеевича банкетом, говорилось мною речей, посвященных характеристике творчества чествуемого романиста, но бывший на обеде Плевако молчал, большой златоуст словно робел в присутствии великого писателя. Уже после окончания трапезы сам Тургенев подошел к Ф. Н. Плевако и просил его сказать слово, отметив, что наслышан об ораторском даре Ф. Н. и интересуется услышать и его суд. Плевако не заставил себя просить и с бокалом в руке, встав на стул (он любил говорить с возвышения), взял слово. Мало, кто умел так говорить, как Плевако -- в его импровизированной речи ожили, воскресли образы "отцов" и "детей", не понимающих друг друга, чуждых друг другу, враждующих друг с другом. "Отцы" и "дети" -- говорил оратор -- явление, присущее истории русской общественности. Зло не преодолимое. И только одни человек примиряет враждующие станы -- примиряет силой своего художественного таланта, силой своей бесконечной любви к людям -- этот человек Тургенев.
   При чтении "Записок моего современника" мне невольно вспомнился этот рассказ. Тургенев давно умер, новые "отцы и дети" уже не просто враждуют, а буквально сражаются в разных станах.
   Но есть опять один человек в России, который невольно об`единяет около себя современных "отцов и детей". Этот человек -- писатель Короленко.
   "Добро пожаловать и будь ты нам отныне не чуж-чужанин, а родной семьянин" -- величаво приветствовал ссыльного Короленко Гавря Бисеров. Короленко для нас всех не чуж-чужанин, но он как-то ушел из нашей литературной семьи, ушел и из читательской семьи, которой он был родным. "История моего современника" возвращает читателям Короленко общение с ним, которое смягчает раны, очищает совесть, воскрешает веру в человека. От его воспоминаний "веет струей свежего воздуха"...

Д. Лутохин.

"Вестник Литературы", No 9, 1921

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru