Малеин Александр Иустинович
Латинский церковный язык

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:

   А. И. МАЛЕИН

ЛАТИНСКИЙ ЦЕРКОВНЫЙ ЯЗЫК1

  
   Малеин А. И. Латинский церковный язык: [Перепеч. из: Богословский вестник. 1907. Т. 2. Июнь. С. 253-320 (2-я пагин.) с сокращениями и уточнениями] // Богословский вестник 2003. Т. 3. N 3. С. 194-223.
   Оригинал здесь: http://www.bogoslov.ru/bv/text/178370/index.html.
  
   1 Данная публикация открывает серию статей из дореволюционного "Бого­словского вестника", которые либо сохраняют свою актуальность сегодня, либо показывают научный уровень отечественных ученых. Фрагмент статьи проф. А. И. Малеина (с дополнениями из исследования проф. А. И. Садова, см. ниже сноску 3) будет воспроизведен в "Хрестоматии по латинской христианской литературе со словарем", подготовленной преподавателем МДАиС иеромонахом Дионисием (Шленовым). Полный текст статьи см.: Малеин А. Латинский церковный язык // Богословский вестник (июнь 1907), т. 2. С. 253--320. Статья публикуется с орфографической и минимальной стилистической правкой.
  
  
   Все толкователи Послания ап. Павла к Римлянам обращают внимание на тот -- на первый взгляд весьма странный -- факт, что святой апостол писал к римской христианской общине на греческом языке. Между тем, если приглядеться к составу тогдашнего христианского населения в Риме, то греческий язык послания станет вполне понятным. Подчинившись культурному влиянию Эллады, Рим, естественно, должен был хорошо познакомиться с ее языком; мало того, -- этот язык культурных победителей стал в высших кругах древнеримского общества таким же распространен­ным, каким в прежнее время у нас в России был язык французский. Уже историк Тацит жаловался на то, что римских детей с рождения поручали какой-нибудь греческой служанке, а сатирик Ювенал прямо называл Рим греческим городом. Если греческий язык был так распространен среди высших классов населения, то еще более -- как язык международный -- должен он был преобладать {194} в христианской общине, составленной первоначально из лиц неримского происхождения, незнатных и даже рабов. <...>
   Что касается собственно латинской христианской литературы, то, -- по свидетельству блж. Иеронима, -- до Тертуллиана было всего два латинских христианских писателя. Но христианскую латынь надо начинать, конечно, не с них, а с рассмотрения переводов слова Божия, которое с древнейших времен проповедовалось на латинском языке не только во многих частях Италии, но также в Галлии, Испании и Африке. Переводы эти возникали, вероятно, так, как рассказывает блж. Августин: "В первые времена веры, как только попадал кому-нибудь в руки греческий кодекс, такой человек дерзал переводить, если ему казалось, что у него есть некоторая способность к тому и другому языку" (Joe/, chr. 2, 11). Так велики были тогда любовь к слову Божию и стремле­ние запечатлеть в сердцах евангельские истины путем передачи их звуками родного языка! Когда именно впервые появились эти переводы, -- неизвестно. Древнейшее свидетельство о них имеем мы в актах Сцилитанских мучеников, откуда явствует, что в 180 г. на­шей эры в Африке существовал латинский перевод Евангелия и Посланий ап. Павла2. <...> Уже в начале третьего века Тертул-лиан упоминает (ado. Marc. 2, 9) о "некоторых, переводящих с греческого", а в следующем столетии блж. Августин говорит о "беспредельном разнообразии латинских переводчиков" (Joe/, chr. 2, 11); причем это обилие переводчиков заставляет учителя Цер­кви воскликнуть в том же сочинении несколько гиперболически: "Тех, которые переводили с еврейского на греческий, можно сосчитать, а латинских переводчиков нельзя никоим образом". Все эти переводы часто, особенно в прежнее время, объединялись под общим именем Италы (Itala). Термин этот взят из одного места уже неоднократно цитированного трактата блж. Августина "О христианском учении", где читаем: "Из этих переводов должен быть {195} предпочтен другим Италийский (Itala), ибо с очевидностью смысла соединяет он и более дословную передачу" (Joe/, chr. 2, 15).
  
   2 См.: Болотов В. В. К вопросу об Acta Martyrum Scilitanorum // Христи­анское чтение (июнь 1903). С. 882--894.
  
   Первоначальные переводы Библии одинаково, весьма важны как для богослова, так и для филолога. Первый имеет в них в огромном большинстве случаев надежное средство для восстановления в древнейшем виде греческого текста александрийцев (Септуагинты), рукописи которого, по большей части, не восходят раньше четвертого или пятого века, тогда как латинские цитаты Библии, встречающиеся у церковных писателей третьего века, дают, хотя и в переводе, но во всяком случае более древний текст, чем в сохранившихся рукописях труда семидесяти толковников. Затем, переводы важны и для церковной истории, потому что при своей классификации помогают иногда восстановить взаимоотношение между отдельными Церквами. Для филолога переводы представляют большое значение со стороны языка. Так как в данном случае нас может интересовать только эта последняя сторона, то остановимся на ней несколько подробнее.
   Слово Божие впервые переведено было по-латыни не тем изящным литературным языком, на котором говорили образованные и ученые люди тогдашнего латинского мира, а наоборот, языком простым, так называемым вульгарным, обыденным и деревенским (lingua vulgaris, cotidiana, rustica). Язык этот встречается в литературе очень редко и притом только в таких памятниках ее, которые по своему содержанию могли быть написаны обычной разго­ворной речью; таковы, прежде всего, комедии Плавта (254 -- 184 гг. до Р. X.) и сатирический роман Петрония (первый век до Р. X.), а затем сочинения по сельскому хозяйству и письма. Даже язык Цицерона в его письмах сильно разнится от прочих его сочинений.
   Этот вульгарный язык не был распространен в Риме, который щеголял особенно изящною латинскою речью, называемой по имени столицы (urbs) sermo urbanus. Но он особенно процветал в менее культурных провинциях, где на нем говорили низшие чиновники, {196} солдаты и купцы, являвшиеся главными деятелями романизации. Таким образом, древнейшие переводы, или так называемая Itala, существенным образом расширяют наши сведения о простонародном латинском языке. Но, помимо того, язык Италы важен и в других отношениях, а именно здесь можно встретить:
      -- значительное количество неологизмов и образование новых форм слов и конструкций;
      -- расширение, по аналогии, значения уже существовавших в языке выражений;
      -- сохранение многих речений, которые уже прекратили свое существование в литературном языке.
   Наконец, если принять во внимание тот общеизвестный факт, что из латинской простонародной речи возникли так называемые языки романские, т. е. итальянский, испанский, португальский, провансальский, французский и румынский, то язык Италы весь­ма важен и в том отношении, что помогает нам лучше уразуметь грамматическое строение этих языков. <...>
   Несмотря на возможную близость к оригиналу, которую соблю­дали древнейшие переводчики слова Божия, переводы эти все же с течением времени стали сильно разниться друг от друга. При­чин этому было главным образом две:
   1) разнообразие переводчиков, которые действовали в различных провинциях обширной Римской империи, и
   2) неизбежные ошибки при списывании кодексов.
   Это различие переводных версий достигло особенно значитель­ных размеров ко второй половине IV в., когда, -- по несколько преувеличенному выражению блж. Иеронима, -- каждый список представлял отдельный извод (cum apud latinos tot sint exemplaria, quot codices. Hler. praef. in Ios. PL 28, 463A). Папа Дамас I (366--384 гг.) обратил внимание на это обстоятельство, вносив­шее немалые смуты в Церковь, и искал содействия в этом отношении у знаменитого учителя Церкви, блж. Иеронима Стридонс-кого.
   Тот быстро принялся за работу, по-видимому, не терпевшую {197} никакого отлагательства, и в 383 г. представил папе пересмотренный, на основании существующих списков Италы, перевод четырех Евангелий. В том же году блж. Иероним вручил папе исправленный текст Псалтири, а вероятно, также и остальную часть Нового Завета. Названный перевод Псалтири, впрочем, не вошел в общий труд блж. Иеронима, потом (с XIII века у Роджера Бэкона) получивший, в силу его общераспространенности, название Вульгаты (Vulgata), хотя и доселе применяется при богослужении в соборе св. Петра в Риме. По месту окончания работы он называется Psalterium Romanum.
   По смерти своего покровителя, папы Дамаса, Иероним, имевший в Риме много неприятностей, удалился оттуда на восток и в конце концов поселился в Вифлееме. Здесь он применил свои огромные лингвистические познания, еще более расширенные при помощи сношений с учеными раввинами, для пересмотра латинского текста и Ветхого Завета, причем в сомнительных местах перевода семидесяти толковников он обращался непосредственно к еврейскому оригиналу. Прежде всего Иероним приступил к вторичному пересмотру Псалтири, так как первая рецензия ее была сделана им наскоро. Эта вторая рецензия называется Psalterium Gallicanum, потому что впервые вошла в употребление в Галлии. Она же входит и в состав Вульгаты. Остальные тексты, над пересмотром которых трудился Иероним, потеряны, кроме книги Иова, но она не вошла в Вульгату.
   Во время этой рецензии текста у Иеронима появилась мысль применить свои познания в еврейском языке для нового пересмотра существующих на этом языке ветхозаветных книг. Этой работе Иероним посвятил 15 лет (390--405 гг.). Не успел он ни пере­смотреть текста, ни перевести заново следующих книг: Премудрости Соломоновой, Иисуса, сына Сирахова, пророка Варуха, послания Иеремии и двух книг Маккавейских, почему эти книги попали в Вульгату из Италы.
   С этим кратким историческим очерком возникновения Вульгаты необходимо считаться при рассмотрении ее языка, так как, на {198} основании доселе сказанного, мы видим, что Вульгата распадается на три части, а именно,
      -- оставленную нетронутой блж. Иеронимом Италу, куда входят только что перечисленные шесть книг Ветхого Завета,
      -- пересмотренную Италу, содержащую весь Новый Завет и Псалтирь (Psalterium Gallicanum; см. выше), и
      -- часть, переведенную блж. Иеронимом непосредственно с ев­рейского, т. е. все остальные книги Ветхого Завета, кроме указанных семи.
   Эти части, естественно, разнятся между собою и по языку. Рассмотрение языка первой из них оставляем в стороне <...>. Во второй части, только пересмотренной блж. Иеронимом, главное внимание учителя Церкви, при общей спешности его работы, было обращено на устранение явных промахов прежних переводов, и стилистических исправлений им было сделано здесь весьма немного. Общий фон языка остался плебейский, что доказывается, напр., такими формами, как partibor, metibor, vetati sunt.
   Следует заметить также, что по языку Новый Завет и Псалтирь иногда довольно значительно разнятся друг от друга, напр., обычная форма Псалтири есть holocaustum, а в Новом Завете встречаются взамен этого holocautoma или holocaustoma; точно так­же только в Новом Завете встречается сочетание invicem iterum и только в Псалтири слова susceptor, inops, incundus, dispereo и т. д.
   Понятно далее, что в языке второй части встречается много слов, общих с первой и не попадающихся в третьей; таковы, напр., прилагательные corruptibilis, insensatus (ср. франц. insense) или глаголы adaperio, defraudo, demoror, вместо которых в третьей части встречаются несложные слова.
   Обратимся теперь к характеристике языка третьей части. Конечно, и здесь трудно говорить о каком-нибудь единообразии, потому что, как видно уже из краткого исторического очерка возникновения Вульгаты, работа велась блж. Иеронимом далеко не одновременно. Не было в переводе также и особой равномерности.
   {199}
   Так, напр., известно, что быстрее всего перевел Иероним книги Товита и Юдифь. Работа над первой была закончена даже в один день, потому что столько времени оставался на помощь переводчику иудейский раввин, который устно перелагал Иерониму оригинал. Понятно отсюда, что язык этих книг представляет много сходства не только со второй, но даже и с первой частью, давая такие вульгарные слова, как improperium, или формы, как sinceriter.
   Отрешаясь от этих и тому подобных частностей, мы должны прежде всего поставить язык третьей части Вульгаты в связь с личностью самого переводчика. Иероним принадлежал к числу ученейших людей своего времени и был весьма начитан в языческой латинской литературе. Следы этой начитанности, соединенные с его колоссальной памятью, неизбежно должны были отразиться на его переводной работе. И действительно, мы встречаем здесь такие выражения, которые прямо напоминают фразы языческих писателей, напр., Esth. 9, 4, (fama) per cunctorum ora voli-tabat есть реминисценция эпиграммы языческого поэта Энния (239--169 г. до Р. X.): "volito vivos per ora virum" (oaria 17), или в той же книге (Esth. 3, 2): vitam silentio transigentes напоминает выражение известного историка Саллюстия: "ne vitam silentio tran-seant" (Catilinae conjuratio 1, 1:2--3).
   Затем, ко времени Иеронима прошла та пора, когда слово Бо-жие должно было обращаться исключительно к простому народу, так как новая вера завоевала себе огромное количество лиц и из образованных классов общества; поэтому новый переводчик Биб­лии, подчиняясь литературным вкусам просвещенных читателей, должен был значительно изменить те плебейские обороты и вы­ражения, которые преобладали ранее в языке священных книг. Конечно, вполне достигнуть этой цели было не под силу одному человеку, и потому стиль третьей части Вульгаты, смешанный из элементов антично-классического и народно-христианского, является верным отпечатком деятельности самого великого учителя Церкви, который всю свою жизнь стремился слить и примирить антично-языческое образование с христианством и современным {200} самому Иерониму общественным настроением. Вот несколько примеров, свидетельствующих о тщательности работы Иеронима над чистотою языка Вульгаты.
   Особенно наглядным станет это стремление при сопоставлении Luc. 2, 23: omne masculinum adaperiens vulvam с Ex. 34, 19: omne quod aperit vulvam generis masculini, где Иероним намеренно вместо сложнаго adaperiens ставит единственно употребительный в классической латыни простой глагол aperire; точно также вместо вульгарных слов sanctitudo и sanctimonia он ставит классическое sanctitas, вместо вульгарного munimen -- классическое munimen-tum, вместо odibilis -- odiosus и т. д.
   Стремление к чистоте языка заставляло, далее, Иеронима заменять иногда греческие слова, встречающиеся в первой и второй частях Вульгаты, латинскими; напр., вместо cataclysmus ставит он inundatio или diluvium, вместо moechia -- adulterium или stuprum, вместо thronus -- solium и т. д.
   Церковный учитель хотел также по возможности ясно и правильно передать не только отдельные слова и фразы, но и логическую связь их между собою. Известно, что еврейский язык отличается значительной неподвижностью в синтаксическом отно­шении и крайней бедностью частиц, которая становится особенно заметной при сравнении его с языками древнеклассическими. Этот примитивный способ соединения фраз в оригинале, в общем очень близко подходивший к простонародному римскому языку, удержан был Италой. Но блж. Иероним, работая для образованных читателей, позволил себе в данном отношении значительно видоизменить детски наивный способ выражения еврейского оригина­ла путем применения многочисленных частиц, тонко оттеняющих как место отдельного слова в предложениях, так и соответствую­щее отношение этих последних между собою. Из таких частиц, встречающихся только в третьей части Вульгаты, отметим: attamen, nempe, пес поп -- большей частью в соединении с et, dumtaxat, penitus (в соединении с отрицанием), praesertim, denique, dudum, nimirum и т. д.
   {201}
   Наконец, будучи хорошим стилистом и обладая значительным художественно литературным вкусом, блж. Иероним, естественно, должен был приложить старание и к тому, чтобы его перевод отличался, сообразно содержанию, известной торжественностью стиля. Одним из главных средств для достижения этого являлось сознательное применение так называемых архаизмов, многие из которых ко времени Иеронима уже совершенно вышли из употребления в обыденной речи. К числу таких слов относятся, напр., следующие: oppidum (город), глагол fari, который по своему упот­реблению в торжественной, величавой речи, по-видимому, пред­ставлялся церковному учителю особенно пригодным для выражения возвышенного тона, напр., пророческих речей; quaeso ut -- конструкция, которая представлялась устарелой уже во время Ци­церона и употреблялась им только в высоком стиле; сочетание еа tempestate и т. п. Некоторые из этих слов носят вместе с тем поэтический колорит, напр., artus (в смысле membra), caesaries, cruor, famula, fluentum (всегда во множ ч.), libamen и т. д.
   Конечно, труд блж. Иеронима вошел в употребление не сразу, и при введении его в церковный обиход возникали иногда ожесточенные споры, поднимаемые защитниками Италы; также, напр., в одной христианской общине Африки верующие подняли целую бурю, услышав в книге пророка Ионы (Ion. 4, 6.7.9.10) вместо обычной тыквы (cucurbita) плющ (hedera), и епископ вынужден был в конце концов оставить тыкву. Последним из церковных писателей, пользовавшихся исключительно Италой, можно назвать св. Колумбана (f 615 г.). <...>
   Изучение языка Вульгаты весьма важно и по тому огромному влиянию, которое оказала она на христианских писателей, к рассмотрению которых теперь и обратимся.
   Нетрудно догадаться, что главной заботой этих писателей при начале христианской литературы было отстоять свою веру от многочисленных нападок со стороны язычников или, другими словами, первоначальная христианская литература должна была принять характер апологетический.
   {202}
   Первым по времени явлением на этом поприще считают обыкновенно диалог "Октавий", написанный Мннуцнем Феликсом
   (немного ранее 200 г. по Р. X.). Защита христианства изложена здесь в форме собеседования между представителями старой и новой веры. По имени защитника христианства, Октавия, назван и диалог. Автор стремится поразить язычество, так сказать, его собственным оружием и привлечь к христианству образованные классы общества. С этой целью он заимствует доказательства против политеизма у Цицерона и Сенеки; недаром с давних пор усматривают в фигуре Октавия большое сходство с главным действующим лицом в сочинении Цицерона "О природе богов" (de natura deo-гит), жрецом Аврелием Коттой. Вообще, Минуций прежде всего имел в виду показать, что христианство не является чем-то особенно новым и поражающим, что это, скорее, новая форма философии, чем религия. Поэтому догматическая часть отсутствует в сочинении почти совершенно. Способ аргументации повлиял и на язык сочинения. Среди господствовавшего тогда архаистического стиля "Октавий" выгодно выделяется своим легким и изящным изложением, напоминающим лучших представителей латинской литературы золотого и серебряного века. В своем стремлении к изяществу изложения Минуций заходит так далеко, что становится неясным и неточным насчет многих истин христианской веры, для которых не находилось соответствующих выражений в языке язычников.
   Полной противоположностью Минуцию Феликсу является пресвитер карфагенский Квинт Септимий Флорент Тертуллиаи. Время жизни его точно неизвестно, -- приблизительно между 160--230 гг.; в новейшее время некоторые авторитетные ученые, как, напр., Гарнак и Массебиё, считали, что Тертуллиан писал даже ранее Минуция Феликса. В своих многочисленных сочинениях, которые можно разделить по их содержанию на три отдела: апологетические, морально-парэнетические и догматико-полемические, Тертуллиан проявляет повсюду непримиримую ненависть к своим противникам. Перейдя под конец жизни в монтанизм, он {203} громил православную Церковь так же, как ранее язычников. Непримиримость Тертуллиана сказывается в том, что он порывает решительно всякую связь не только с языческой религией и государственностью, но и с их философией, литературой и искусством. В своем знаменитом изречении credo, quia absurdum он доходит до признания полной противоположности между верой и знанием. Любопытно, однако, что, желая убедить римлян, Тертуллиан все же говорит с ними, как языческий юрист (род его первоначаль­ных занятий) и политик, а в своем знаменитом трактате "О греческом плаще" (de pallio) он, может быть, и бессознательно, -- отдает дань тому риторическому языческому образованию, которое он так яростно преследовал.
   Во всяком случае, апологетические и догматические труды Тертуллиана, из которых первые принадлежат к лучшим его творениям, доставили ему славу основателя западного христианского богословия. Но еще более велика заслуга Тертуллиана в том отношении, что он, по свидетельству многих авторитетнейших ученых, является создателем церковной латыни. Тертуллиан, пожалуй, более всякого другого латинского автора сумел передать в своем слоге выражение личных ощущений. Поэтому он обращается с языком с полным произволом и составляет массу неологизмов. В общем, стиль его отличается необыкновенной страстностью и возбужденностью; величавая и серьезная важность соединяется здесь бок о бок с памфлетической живостью и напыщенной темнотой.
   В силу этих качеств Тертуллиан является одним из самых трудных латинских писателей. По выражению французского филолога и историка Г. Буассье, этот писатель задает своему читателю ряд загадок, отгадывать которые тот приучается исподволь и не сряду, напр., чтобы выразить понятие "смотреть и не видеть", Тертуллиан говорит homericis oculis spectare; чтобы указать правильность складок четырехугольнаго плаща, он называет их quadrata iustitia; говоря о дереве, дающем шерсть, и раковинах, служащих для окраски тканей, Тертуллиан выражается: "мы сеем и ловим свою одежду". Весьма часто также Тертуллиан делает быстрые {204} скачки от одной мысли к другой, не указуя на это своему читателю никакой соединительной частицей.
   Из других более частных особенностей Тертуллианова языка можно отметить частое употребление слов в необычном значении, напр., armarium (шкаф) в смысле канон, proditor (предатель) -- в смысле проявитель, erogare (выдавать) -- в смысле умерщвлять, resignare (распечатывать) -- в смысле насиловать, sub-scribere (подписывать) -- в смысле признавать, соглашаться и т. д.
   Затем у Тертуллиана встречается много грецизмов, смелость употребления которых идет далее всех других писателей, напр., coeperit <...> de Virginis exire (той if\t; rcapGevou iljievou) или mani-testus est labefactans fiduciam (cpavepo<; eaxi acpaXXcov). Некоторые из этих грецизмов объясняют нам формообразование романских языков, напр., атаге habeo (cpiXeTv '{%ы)= amer-o, aimer-ai, или из­вестные уже из языка Италы конструкции scio quod (o!S' oti) = io so che, je sais que.
   Далее, переходные глаголы часто употребляются, как непереходные, напр., в трактате "О плаще" explicare, producere, suspen-dere. Смешиваются винительный и творительный падежи при предлоге in, напр., tradidit eos in manibus diripientium, in uterum bestiae invenio.
   По своим стилистическим особенностям Тертуллиан является истым софистом. Из встречающихся у него фигур речи наиболее часто применяется им антитеза, при помощи которой он достигает иногда поразительнаго эффекта. Таково, напр., его рассуждение о том, что темница мучеников является их настоящею свободой.
   Все крайние излишества и резкости Тертуллианова стиля являются в значительной мере сглаженными у его младшаго современника, епископа карфагенского, Фасция Цецилия Киприаиа (родился около начала III века, обезглавлен по приказу императора Валентиниана в 257 или 258 г.). Св. Киприан вырос в язычестве и долгое время, до принятия христианства (в 246 г.), преподавал риторику в Карфагене, а впоследствии там же был епископом. Из [205} сочинений его особого упоминания заслуживают два: "О единстве Церкви" (de catholicae Ecclesiae unitate), где впервые систематизируется более ранний материал о сущности и характере Церкви, и "К Донату" (ad Donation) -- мастерски написанная культурная картина все более и более усиливающегося нравственного падения римского общества. С точки зрения культуры важна также многочисленная переписка Киприана.
   Язык и стиль его являются точным отражением его мягкой, чувствительной души и солидного риторического образования. Выражение мысли в общем отличается благородством, часто поэтической изобразительностью, равно как симметричностью и ритми­кой.
   Эти качества, а также некоторая расплывчатость изложения делают образы Киприана далеко не такими ясными и рельефными, как энергичные и резкие штрихи Тертуллиана. Понятно далее, что такой писатель, как Киприан, не мог быть особым новатором языка. При своей склонности к отвлеченному мышлению он охотно образовывал для означения новых христианских понятий несколько абстрактных существительных на -do, а при стремлении к большей простоте языка, из десяти вновь созданных им глаголов девять оканчиваются на -are.
   При ближайшем рассмотрении стиля св. Киприана сразу вспоминается то обстоятельство, что он долгое время был преподавателем риторики. Стремясь к большей закругленности выражения, желая получить аллитерацию, рифму, а особенно любимую клаузулу, Киприан иногда жертвует наклонением, ставя сослагательное вместо изъявительного, сравнительную степень вместо положительной, сложное quicumque вместо простого qui, составной или фреквентативный глагол вместо простого и т. п.
   Особенно тщательной отделкой отличается трактат "К Донату" (ad Donation), который вместе с тем на каждом шагу представляет реминисценции из богатой начитанности карфагенского епископа в языческих авторах. Во всяком случае, судя по языку некоторых из корреспондентов, письма которых сохранились среди {206} переписки Киприана, видно, как изящна и правильна в общем была его речь.
   <...> Новациаи, современник Киприана, выдвинулся из среды римского клира. В период своего образования он, видимо, прошел основательную философскую и риторическую школу. В области христианской литературы он усердно изучал Тертуллиана, почему Иероним, не без сильного, конечно, преувеличения, назвал даже труд Новациана "О Троице" (de Trinitate) своего рода сокращением (epitome) Тертуллианова сочинения против Праксея, хотя в действительности Новациан, при пользовании Тертуллиановым трудом Adoersus Praxeam, вполне сохранил авторскую самостоятельность. Литературно образованный человек, он обнаруживает следы чтения римских классических писателей: Лукреция, Цицерона, Виргилия, Сенеки, также, быть может, Плиния и Светония. Он следовал древним классикам и в применении ритма, на себе самом ясно показывая, что традиции классической ритмики в христианской литературе продолжали держаться.
   Новациан прошел хорошую школу по части стилистики и риторики. Нужно принять во внимание частое употребление им анафоры, ритмические вопросы и нагромождение или варьирование синонимов. Ритм наблюдается даже в библейских цитатах, притом (обстоятельство характерное) в тех местах, в которых, как полагают, автор отступает от текста древнего перевода, и отступает именно вследствие своей склонности к ритму.
   В синтаксических сочетаниях, как и естественно для той поры, встречается нечто не совсем обычное для латинской речи. Попадается винительный падеж там, где ожидается творительный: in nativitatem в Trln. 21 и др. В словаре Новациана есть интересные частности. Напр., inventio в Trin. 1 имеет значение отыскания, о котором говорил Спаситель в доме Закхея. Выражение sermones в De cibis ("decern sermones illi in tabulis") о заповедях десято-словия представляет речение, взятое, по-видимому, из юридического языка. Термин competens, примененный к жаждущему кре­щения, обозначающий промежуточную ступень между catechumenos {207} и fidelis, представляет, по-видимому, древнейший пример та­кого употребления. <...>]3
  
   3 Ср.: Садов А. Латинский язык в памятниках христианской письменно­сти древнейшего времени (до VIII века). Опыт исторического и системати­ческого обзора языка древних западных христиан-латинян. Пг., 1917. С. 366--371 (далее: Садов 1917).
  
   Отнюдь не ценное ни с точки зрения христианства, ни с точки зрения языка приобретение для новой веры представляет следующий по времени за св. Киприаном (около 295 г.) писатель Арнобий, также африканец. Его апологетический трактат "Семь книг против народов" (adoersus nationes, или, по Иерониму, adoersus gentes, libri VII) не представляет никакого интереса для богослова, потому что, судя по всему, Арнобий был плохим христианином. Он почти совершенно не знает Нового Завета и вовсе не знаком с Ветхим, признает смертную природу души и т. д. Но для филологии и истории культуры трактат Арнобия далеко не маловажен, так как он сообщает в своей полемике много ценного мифологического материала и впервые вносит в христианство элементы неоплатонизма, обильно развитые потом блж. Августином.
   Арнобий до обращения в христианство был также учителем риторики, но, наряду с обилием риторических фигур, трактат е