Каменский А. Б.
Судьба и труды историографа Герарда Фридриха Миллера (1705-1783)

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

А. Б. Каменский
Судьба и труды историографа Герарда Фридриха Миллера (1705-1783)

   В русской историографии ХVIII-XIX вв. вряд ли найдется другой историк, который бы и при жизни, и после смерти подвергался таким нападкам, как Г.Ф. Миллер, суждения о котором были бы столь полярны, а научным наследием которого, несмотря на это, столь активно пользовались бы многие поколения специалистов, причем не только исследователей истории России, но и географов, этнографов, лингвистов, историков культуры и др. Парадокс и в том, что имя ученого, которого некоторые именовали не иначе как "отцом русской истории", не говоря уже о его трудах, почти неизвестно широким кругам читателей, а если и известно, то лишь как имя человека, дерзнувшего спорить с великим Ломоносовым по "норманскому вопросу". Давно уже стала библиографической редкостью изданная в 1937-1941 гг. А. И. Андреевым и С. В. Бахрушиным "История Сибири" Миллера. Появившиеся же в последние годы статьи с объективной оценкой различных сторон деятельности историка публиковались в специальных научных изданиях и известны немногим, а единственное монографическое исследование 1 вышло небольшим тиражом и также осталось малоизвестным.
   Истоки подобного положения восходят к концу 40-х -- 50-м годам нашего века, когда в ходе кампании по борьбе с космополитизмом было предписано считать, что "деятельность иностранных академиков принесла не столько пользы, сколько вреда для русской историографии, направляя ее по ложному пути некритического подражания иноземной исторической литературе" 2. Результатом такого подхода явилось то, что многих авторов интересовали не реальные заслуги Миллера, а лишь тот факт, что он был немцем, да еще и с клеймом "норманиста". Изменить это положение и способствовать тому, чтобы Миллер занял подобающее место и в общественном сознании, и в истории науки, можно, наверное, лишь одним способом -- сделав доступными и известными его труды. Именно такова прежде всего цель настоящего издания. [375]

* * *

   "Российскому государству служу я с 1725 г., но не имел я щастия в живых застать Петра Великого..." 3 Этими словами начинается автобиография Герарда Фридриха Миллера, написанная спустя полвека уже немолодым академиком, автором десятков научных трудов. Упоминание о Петре I не случайно. По преданию, мальчиком Миллер видел русского царя, когда тот проезжал через его родной город Герфорд в Вестфалии, и долго бежал за его каретой. Наблюдавшие эту сцену местные жители решили, что мальчик наверняка будет служить русскому монарху 4. Вывод, который в наши дни может показаться странным, для людей той эпохи был вполне естествен, ведь на их глазах Россия превращалась в мощную державу, где для иностранцев открывались, как казалось, неограниченные возможности. Миллер же по рождению принадлежал как раз к тому социальному слою германского общества, для которого поиски счастья на чужбине были в то время обычным делом.
   Он родился 18 октября 1705 г. в Герфорде, в пасторско-ученой семье. Его отец был ректором местной гимназии, существовавшей еще с первой половины XVI в. и славившейся суровыми порядками и дисциплиной. Мать происходила из семьи профессора теологии и советника консистории г. Ринтельна Герарда Бодинуса. Именно в Ринтельн, а вернее в его университет, отправился Миллер по окончании гимназии в 1722 г. Однако спустя менее чем два года он переехал в Лейпциг, где стал учеником известного философа и историка И. Б. Менке. Знакомство с Менке, хоть и непродолжительное, сыграло в судьбе Миллера решающую роль. Во-первых, у Менке был большой опыт в издании исторических источников -- области исторической науки, практически неизвестной в тогдашней России. Во-вторых, Менке был еще и журналистом, издателем популярного научного журнала. В Лейпцигском университете Менке читал курс по журналистике, который слушал Миллер и который ему впоследствии очень пригодился. Наконец, в ученой среде, в которой оказался Миллер, все связанное с Россией вызывало большой интерес, а новости из далекой страны постояно печатались на страницах журнала Менке. По мнению С. В. Бахрушина, определенное влияние на Миллера в это время оказали также труды Г. В. Лейбница по местной истории, основанные на разысканиях в брауншвейгских архивах 5.
   В июне 1725 г. Миллер получил в Лейпцигском университете степень бакалавра, а уже в ноябре он прибыл в Петербург в качестве "студента" Императорской Академии наук. Первоначально обязанности Миллера в Петербургской академии сводились к преподаванию истории, латыни и [376] географии в академической гимназии -- занятие, к которому Миллер был явно не расположен и которого старался избегать и впоследствии. Вскоре, однако, активный и способный "студент" был замечен академическим начальством в лице И. Д. Шумахера и его стали использовать везде, где требовались энергия и организаторский талант. Так, в 1728 г. Миллеру было поручено наблюдать за академической типографией, он участвовал в организации академической книжной лавки, библиотеки и архива Академии. Но главное событие того же 1728 г. состояло в том, что Сенат, отбывший вместе с двором в Москву после свержения А. Д. Меншикова, поручил Академии наук издание "Санкт-Петербургских ведомостей", а в Академии не нашлось никого, кроме Миллера, кто мог бы взять на себя эту обязанность. Когда же в 1729 г. вслед за президентом Академии Л. Блументростом и конференц-секретарем X. Гольдбахом в Москву отправился и Шумахер, то, как отмечал П. П. Пекарский, "Миллер по управлению академическими делами занимал его место" 6. В своей автобиографии историк утверждает, что ему было поручено "при Академии вице-секретарство" 7.
   Вполне понятно, что такая активность и стремительная карьера молодого человека, не имевшего научных заслуг и к тому же протеже Шумахера, не могли вызвать особых симпатий у солидных профессоров Академии, что в полной мере проявилось, когда в 1730 г. подошла и очередь Миллера быть избранным в профессора Академии. Впрочем, к этому времени он успел зарекомендовать себя еще в одном качестве.
   Занявшись изданием "Санкт-Петербургских ведомостей", а также академических "Комментариев" на латинском языке, первые два тома которых вышли в 1728-1729 гг., Миллер задумал использовать открывшиеся возможности для основания принципиально нового журнала научно-популярного профиля, издаваемого как приложение к "Санкт-Петербургским ведомостям". В традициях XVIII в. журнал получил длинное и громоздкое название: "Месячные исторические, генеалогические и географические примечания в Ведомостях". Как пишет крупнейший знаток русской журналистики XVIII в. П. Н. Берков, это был "первый русский журнал вообще, первый русский журнал Академии наук и, наконец, первый русский литературный и научно-популярный журнал" 8. На его страницах печатались стихи В. К. Тредиаковского и М. В. Ломоносова, статьи Я. Штелина по истории драматического искусства, естественнонаучные работы Л. Эйлера и Г. Крафта, а также многочисленные статьи по истории Европы, Америки и Азии. Некоторые из них были написаны Миллером, но это еще не были работы подлинно исследовательские. Будущий историк только пробовал себя в новом качестве. Впрочем, одновременно он занялся еще одним направлением, характерным для европейских историков того времени, а для Миллера ставшим впоследствии одним из [377] важнейших. Речь идет о генеалогии. В 1728 г. во Франкфурте-на-Майне было издано составленное Миллером родословие графов Сапег. "Этим первым опытом, -- вспоминал Миллер, -- я подготовил себя к трудным, но полезным работам представлять на таблицах родословия из истории, а также знатнейших русских семейств" 9.
   "Примечания к Ведомостям" (так принято для краткости называть этот журнал) издавались Академией наук до 1742 г., когда пали жертвой раздоров среди академиков. Однако Миллер был вынужден оставить редакторство еще раньше: в 1730 г., получив стараниями Шумахера звание профессора, он отправился в зарубежную командировку -- первую в истории Академии наук. Поводом к поездке послужила смерть отца и необходимость в связи с этим налаживания семейных дел. Но, помимо Германии, Миллер посетил Англию и Голландию. Главная цель командировки состояла в том, чтобы рассеять неприятные слухи о нравах Петербургской Академии наук, которые стали в то время распространяться среди ученых Европы, завязать более тесные научные связи и попытаться завербовать для Академии наук новых членов. Со всеми тремя задачами Миллер успешно справился, но главное -- сам он установил тесные контакты со многими зарубежными коллегами и даже был принят в члены ряда зарубежных научных обществ.
   Вернувшись в Петербург в августе 1731 г., Миллер обнаружил резкую перемену в отношении к себе со стороны Шумахера, который стал холоден и скрытен. К тому же обнаружилось, что из запертого шкафа в казенной квартире Миллера исчезли все хранившиеся там письма Шумахера. В результате между Миллером и Шумахером возникла непримиримая вражда, изначальной причиной которой было скорее всего какое-то недоразумение, но которая продолжалась вплоть до смерти Шумахера и в значительной мере сказалась на судьбе историка.
   Спустя год после возвращения из Европы Миллер представил академической Конференции проект еще одного издания -- научного журнала по русской истории на немецком языке. Первый том "Sammlung Russischer Geschichte", вышедший в 1732 г., открывался текстом этого проекта, в котором Миллер, в частности, писал: "История Российского государства и принадлежащих к нему стран представляет столько трудностей, что написать о ней систематическое сочинение едва ли можно надеяться в двадцать и даже более лет" 10. Проект содержал план издания источников по русской истории, поражающий необычной широтой охвата, особенно если принять во внимание, что Миллер еще не владел тогда русским языком и его знакомство с самими источниками ограничивалось лишь рукописями библиотеки Академии наук. Между тем в проекте молодой ученый говорит об издании летописей, Степенной книги, "Сказания" Авраамия Палицына и других важнейших источников. Это была уже серьезная программа, рассчитанная на долговременную перспективу. Очевидно, [378] что к этому времени Миллер (по-видимому, не без влияния Г. З. Байера) окончательно сделал выбор в пользу русской истории как основного направления своих научных занятий. Но история в ту пору была неотделима от географии и проект Миллера предусматривал также публикацию в журнале историко-географических описаний различных частей Российской империи. Наконец, еще одна важная задача нового издания, которую провозглашал Миллер и которую он потом решал всю свою жизнь, состояла в исправлении неточностей в иностранных сочинениях о России.
   Первые три выпуска нового журнала вышли уже в 1732-1733 гг. Затем, после отъезда Миллера в Сибирь редактором журнала стал А. Б. Крамер, издавший в 1734-1735 гг. еще три выпуска "Sammlung". После смерти Крамера в 1735 г. эстафету подхватил Байер, благодаря которому вышли три выпуска второго тома журнала. Затем наступил более чем 20-летний перерыв, и лишь в 1758 г. Миллер вновь вернулся к изданию "Sammlung" и до 1764 г. выпускал по шесть номеров журнала ежегодно.
   Значение "Sammlung" невозможно переоценить. Достаточно сказать, что именно здесь впервые в русской истории была осуществлена публикация отрывка из "Повести временных лет", да еще и с достаточно подробным комментарием Миллера, в котором уже тогда в полной мере проявился метод критического анализа источников. Правда, при этом была допущена досадная ошибка, ибо Миллер доверился переводчику, который приписал авторство летописи игумену Киево-Печерского монастыря Феодосию. Впрочем, Миллер вскоре заметил случившееся и в ряде своих работ последующего времени указывал на это.
   На многие годы журнал "Sammlung Russischer Geschichte" стал основным источником по русской истории для всей просвещенной Европы. Тома журнала стояли на полках библиотек Вольтера, Гердера, Гёте и многих других деятелей европейской культуры. Журнал способствовал распространению и популяризации знаний по русской истории и в самой России, ведь в то время немецким языком владели все мало-мальски образованные люди, и, следовательно, всякий, кто интересовался историей отечества, становился читателем журнала.
   Миллер, однако, понимал, что для создания подлинного научного авторитета лишь издания источников и исправления чужих погрешностей недостаточно. В 1733 г. он совершает решительный шаг, присоединившись ко второй Камчатской экспедиции В. Беринга. В составе так называемого академического отряда, в который наряду с ним входили профессора И. Г. Гмелин, Делиль де Лa Кройер и другие, Миллер провел в Сибири долгих десять лет. Он побывал почти во всех крупных городах и населенных пунктах Урала и Сибири, обследовал их архивы и собрал огромный научный материал в виде подлинных документов и их копий, историко-географических описаний и анкет, богатейших лингвистических и этнографических данных, сведений по экономике и демографии, путевых дневников и описаний. Весь этот материал и по сей день не только не потерял [379] своего научного значения, но и далеко не изучен в полной мере. Его введение в научный оборот продолжается и поныне и рассматривается как актуальная научная задача 11. Объем же его столь велик, что работы хватит еще не одному поколению историков. Значение собранных Миллером материалов отнюдь не ограничивается Сибирским регионом. Так, именно к этому собранию восходит значительная часть источниковой базы по истории Смутного времени. Уже тогда, на начальных стадиях своей научной карьеры, Миллер проявил поразительную интуицию настоящего историка-архивиста и сумел отыскать и привезти в Россию комплекс документов, не имевших аналогов в архивах центра. "Что было бы с временами Лже-Дмитриев и смутного правления бояр в Междоцарствии... -- восклицал П. М. Строев, -- если б Миллер, один Миллер не восстановил их актами, кои он открыл в пыли городовых архивов Сибирских?" 12
   Для Миллера-историка Сибирь стала прежде всего научной школой. "В 1733 г., -- писал С. В. Бахрушин, -- из Петербурга выезжал еще новичок, приступавший лишь к работе над историческими источниками. Через десять лет Миллер вернулся уже выдающимся специалистом не только в области истории, но и географии и этнографии... десять лет Камчатской экспедиции создали Миллера как ученого европейского масштаба" 13. Именно в Сибири Миллер окончательно овладел русским языком, самостоятельно (как убедительно доказано недавно Д. Я. Резуном и А. Х. Элертом 14) разработал специальные анкеты для изучения истории, географии и этнографии Сибири, освоил методику работы с архивными документами, приобрел навыки их копирования, а также обширные познания в различных областях, без которых, как он сам признавался, невозможна была бы его дальнейшая научная деятельность.
   Работа Миллера во время пребывания в Сибири не ограничивалась только сбором документов. За десять лет им были составлены многочисленные научные очерки и "обсервации", написан ряд интереснейших трудов. Так, уже в первые годы экспедиции он прислал в Петербург "Известие о путешествиях и торговле русских с Китаем", историю г. Нерчинска; в 1740 г. по заданию императрицы Анны Иоанновны написал "Историю о странах, при реке Амуре лежащих". Миллером и Гмелиным была подготовлена подробная инструкция отправленному ими на Камчатку С. П. Крашенинникову, а позднее именно Миллер подготовил к изданию его "Описание земли Камчатки".
   Десять лет скитаний по Сибири XVIII в. для человека европейской культуры были, конечно, нелегким испытанием. Миллер тяжело болел, [380] едва не ослеп, но зато нашел себе спутницу жизни -- вдову немецкого хирурга, которая, по отзыву его коллеги A. Л. Шлёцера, была "во всех отношениях отличная и при том безупречная женщина и превосходная хозяйка" 15. В Петербург Миллер вернулся героем: ему было чем гордиться, и он был вправе рассчитывать на признание своих заслуг. И тут необходимо сказать несколько слов о характере ученого.
   Практически во всех работах о Миллере, даже тех, авторы которых отказывают ученому в каких-либо заслугах и таланте, всегда подчеркивается великое трудолюбие Миллера, его работоспособность, скрупулезность. "Знаменитый трудолюбец", "неутомимый труженик" -- наиболее часто употребляемые по отношению к нему эпитеты. В сознании читателя невольно возникает образ кабинетного ученого, поглощенного своими научными занятиями, эдакого книжного червя, живущего в своем мирке и мало интересующегося суетой вокруг. На самом же деле Миллер был человеком активным, деятельным и при этом гордым, самолюбивым, вовсе не безразличным к почету и славе. Вполне в традициях своего времени он умел быть льстивым по отношению к власть имущим и непримиримым с врагами. Образу кабинетного затворника не соответствовала и внешность Миллера. Впрочем, единственное свидетельство подобного рода сохранилось только в воспоминаниях Шлёцера: Миллер "был картинно красив, поражал высоким ростом и силой... Он мог быть чрезвычайно весел, нападал на остроумные, причудливые мысли и давал колкие ответы; из маленьких глаз его выглядывал сатир" 16. Заносчивость, вспыльчивость, импульсивность нередко подводили Миллера и тяжело сказывались на обстоятельствах жизни ученого, в особенности в более чем двадцатилетний петербургский период его жизни после возвращения из Сибири.
   Уже на пятый день по приезде Миллера в Петербург произошло событие, имевшее для Миллера весьма неприятные последствия. Именно тогда произошел известный конфликт членов Академии с адъюнктом М. В. Ломоносовым. Профессора подали президенту Академии прошение не допускать Ломоносова на свои заседания. Миллер, который, по словам Пекарского, "не терпел противоречий и никогда не спускал тем, кто, по его мнению, так или иначе унижал его звание академика", принял в демарше академиков деятельное участие. Ломоносов же "однажды объявил, что никогда не простит ему именно этого участия" 17.
   Последующие несколько лет Миллер занимался в основном обработкой привезенных из Сибири материалов и написанием на их основе "Истории Сибири", своего самого значительного труда. Попутно, как он отмечает в своей автобиографии, он писал и публиковал небольшие сочинения на разные темы. Так, в 1744 г. по заказу президента Коммерц-коллегии князя Б. Г. Юсупова была написана работа "Известие о торгах сибирских". [381]
   Впрочем, небольшой работу можно назвать лишь условно: в опубликованном виде объем ее составляет примерно 3,5 печатных листа и это при том, что "при печатании должно было некоторые предложения, для пользы российского интереса мною написанные, а к общему сведению не надлежащие, выключить" 18.
   В том же 1744 г. Миллер внес в Конференцию проект создания в Академии наук Исторического департамента, вновь повторенный Миллером два года спустя в представлении президенту Академии. Но в 1744-м, и в 1746-м Академия, в которой по-прежнему заправлял недруг Миллера Шумахер, никак не отозвалась на предложения историка. Более того, и в его непосредственной работе ему чинились всевозможные препятствия. Так, в 1746 г. ему было предписано сдать в архив Академии все материалы, привезенные из Сибири. Причем именно обработка материалов Камчатской экспедиции вменялась Миллеру в прямую обязанность, а заниматься "общей российской историей" ему было фактически запрещено. Неожиданно была прервана и работа Миллера над картой Сибири, над которой он трудился в 1745-1746 гг.: все карты с указанием сделанных Берингом открытий были затребованы правительством и возвращены лишь несколько лет спустя, в 1752 г.
   Еще одним направлением научной деятельности Миллера оставалась генеалогия. По-видимому, уже тогда Миллер начал систематически собирать данные по родословию различных ветвей Рюриковичей и других русских дворянских фамилий. В 1746 г. это обернулось для него большими неприятностями. Историк-любитель П. Н. Крекшин подал на рассмотрение Сената "Родословие великих князей, царей и императоров", в котором род Романовых возводился к Рюрику. Работа была передана в Академию наук, где попала на отзыв к Миллеру, составившему собственное родословие Романовых, в котором историк доказывал их происхождение от Захарьиных-Юрьевых. Между тем Миллер и Крекшин были хорошо знакомы и прежде, по-видимому, поддерживали добрые отношения и обменивались рукописями: Крекшин был коллекционером, обладателем неплохого собрания русских летописей, а Миллер, в свою очередь, делился с ним своими материалами. В момент конфликта у Крекшина находились какие-то тетради Миллера с выписками из иностранных сочинений о России. Узнав, что Миллер составил родословие, опровергающее его выводы, Крекшин подал на Миллера донос в Сенат в том, что историк хранит у себя записи, содержащие "поносительные, ложные и укорительные дела". Сенат вынужден был заняться разбирательством, вызывая на свои заседания и президента Академии, и отдельных академиков в качестве экспертов. Академики на сей раз выступили на стороне своего собрата по корпорации, что, видимо, и спасло Миллера, хотя формально дело было закрыто лишь в 1764 г., когда Сенат постановил сдать его в архив, поскольку "зачалось оное по самопроизвольному [382] от Крекшина представлению" 19. Однако президент Академии граф К. Г. Разумовский, очевидно раздраженный необходимостью являться в Сенат и вообще тратить время на подобные пустяки, издал указ, по которому Миллеру было объявлено, чтобы он "ни в какие родословные исследования не токмо высочайшей фамилии Ее Императорского Величества, но и партикулярных людей без особливого на то указу не вступал и никому таких родословий под опасением штрафа не подносил" 20.
   Эпизод с Крекшиным был лишь первым в ряду серьезных служебных неприятностей Миллера, тем более опасных, что в 1747 г. он, дабы не покидать Россию, вынужден был принять российское подданство и подписать с Академией новый контракт. Правда, при этом он получал звание российского историографа и должность ректора университета при Академии, но одновременно оказывался еще более зависимым от академического начальства, чем прежде. Надо полагать, подписывая контракт, Миллер испытывал большие сомнения: с одной стороны, работа в Петербургской Академии наук, сопровождаемая необходимостью постоянной борьбы за удовлетворительное жалованье, бесконечными придирками, подозрениями и кознями Шумахера, с другой -- достаточно ясная перспектива научной карьеры на родине, где приобретенных в России знаний и опыта с лихвой хватило бы на много лет успешной научной работы. Но, видимо, российская история, заниматься которой по-настоящему можно было только в России, притягивала его куда сильнее. И Миллер сделал выбор, окончательно связав свою судьбу с этой страной.
   Иначе поступил коллега Миллера по Камчатской экспедиции профессор И. Г. Гмелин. В 1747 г. он получил от Академии отпуск для поездки за границу, причем Миллер и Ломоносов подписали совместное за него поручительство. Когда в августе 1748 г. стало ясно, что Гмелин в Россию возвращаться не собирается, обоим профессорам "до окончания дела и до указу" вдвое уменьшили жалованье. Ломоносов впоследствии утверждал, что согласился поручиться за Гмелина "ласканием Миллеровым" и из-за доброго отзыва о Гмелине С. П. Крашенинникова 21.
   Спустя короткое время положение Миллера усугубилось из-за скандала, связанного с письмом к нему Ж. Н. Делиля. Крупный французский астроном, работавший в Петербургской Академии наук с 1726 г. и помимо астрономии занимавшийся изучением и составлением географических карт, копии которых отсылал во Францию, в 1747 г. покинул Россию и порвал с Академией какие-либо отношения, всячески пороча ее в глазах европейской научной общественности. Академиком было запрещено переписываться с Делилем и сообщать ему что-либо, касающееся русской науки. Миллер, по крайней мере внешне, солидаризировался с официальной точкой зрения, считал поведение Делиля предательством и [383] впоследствии немало сил потратил на опровержение печатавшихся Делилем историко-географических материалов 22. Между тем было перехвачено письмо Делиля к Миллеру, написанное еще в 1747 г., по пути в Европу из Риги. В письме, хоть и несколько туманно, говорилось о некоей договоренности ученых о совместной публикации каких-то компрометирующих Академию документов. Для расследования дела была учреждена специальная комиссия, посадившая Миллера под домашний арест и несколько раз его допрашивавшая. Характерно, что расследованием занималась не Тайная канцелярия или какое-то иное судебно-следственное учреждение, а Академия, причем полицейские функции выполняли, и вполне охотно, сами профессора.
   Нравы тогдашней Академии наук как нельзя лучше характеризует тот факт, что 20 октября 1748 г. академики В. К. Тредиаковский и М. В. Ломоносов учинили в квартире Миллера обыск, в ходе которого "во всех его камерах, ящиках и кабинетах осмотря, сколько сыскать могли, взяли". При обыске у Миллера были обнаружены многочисленные родословные таблицы, что вызвало особое недовольство руководства Академии, а Ломоносов и спустя много лет, в 1764 г., вспоминал, что Миллер якобы "вместо самого общего государственного исторического дела больше упражнялся в сочинении родословных таблиц в угождение приватным знатным особам". Именно на них, по-видимому, намекал Ломоносов и когда утверждал, что дело о письме Делиля было замято благодаря "просьбам миллеровых при дворе приятелей" 23. Впрочем, ни о каких высоких покровителях Миллера достоверно не известно. До конца своих дней Ломоносов был склонен подозревать историка в нелояльном отношении к России, т. е., попросту говоря, в политической неблагонадежности. Только в свете этого может быть понята и правильно оценена вся история взаимоотношений двух выдающихся ученых.
   В течение многих лет Ломоносов был убежден, что Миллер только и занимался выискиванием "пятен на одежде российского тела", а в его сочинениях было "множество пустоши и нередко досадительной и для России предосудительной" 24. На деле же за спором двух, может быть, самых ярких личностей в Петербургской Академии наук XVIII в. стояло разное понимание задач историка и целей исторического исследования. И это особенно ярко проявилось в 1749 г. во время знаменитой дискуссии по "норманскому вопросу" и при обсуждении в созданном Шумахером Историческом собрании Академии глав "Истории Сибири".
   Дискуссия по "норманскому вопросу" была инициирована тем же Шумахером и его ближайшим помощником Г. Н. Тепловым, предложившими собранию обсудить "диссертацию" Миллера "О происхождении народа и имени Российского". Основная ее идея была связана с доказательством скандинавского происхождения Рюрика и названия "Русь". [384] Идея была не нова и в сущности лишь развивала положения теории Г. З. Байера, основывавшейся на том, что в финно-угорских языках слова, обозначающие шведов, имеют корень, близкий по звучанию к слову "Русь". Идя еще дальше, Байер и Миллер делали вывод об организующей роли варягов в создании русского государства. Для Ломоносова подобная трактовка была неприемлема как антипатриотическая. Поддержанный профессорами Н. И. Поповым, В. К. Тредиаковским, И. Э. Фишером, С. П. Крашенинниковым и Ф. Г. Штрубе де Пирмонтом, он отрицал варяжскую этимологию слова "Русь" и доказывал происхождение варяжских князей от племени роксолан. Аргументация Ломоносова покоилась в основном на "Сказании о князьях владимирских" -- литературно-публицистическом сочинении XVI в., в котором генеалогия русских князей возводилась к римскому императору Августу через легендарного Пруса и которое должно было служить подкреплением притязаний Москвы на византийское наследие. Другим источником Ломоносова был созданный в ХVII в. "Синопсис" -- историческое сочинение, к середине XVIII в. уже сильно устаревшее. Миллер, несомненно, знал источники по русской истории лучше Ломоносова, и с позиций тогдашней исторической науки его аргументация была едва ли не безупречной. При этом для Миллера была важна прежде всего научная истина, в то время как Ломоносов видел в "норманском вопросе" аспект политический, связанный, как ему казалось, с ущемлением русского национального достоинства. Как справедливо заметил М. Н. Тихомиров, Ломоносов "возмущался миллеровскими работами не потому, что Миллер говорил о значении варягов, а потому, что тот, повторяя Байера, практически отрицал какое-либо развитие культуры у древних славян" 25.
   Нет никаких оснований подозревать Миллера в каких-либо антирусских настроениях и предубеждениях. Напротив, вся его жизнь и деятельность подтверждают слова Шлёцера о том, что "в отношении достоинства России" он был "горячим патриотом" 26. Дело было именно в понимании научной истины и ее значения. По мнению Миллера, она не должна была зависеть от политических пристрастий и конъюнктуры. Историк "должен казаться без отечества, без веры, без государя, -- писал он, -- все, что историк говорит, должно быть строго истинно и никогда не должен он давать повод к возбуждению к себе подозрения в лести" 27. Ломоносов, напротив, требовал, чтобы историограф "был человек надежный и верный и для того нарочно присягнувший, чтобы никогда и никому не объявлять и не сообщать известий, надлежащих до политических дел практического состояния... природный россиянин... чтоб не был склонен в своих исторических сочинениях ко шпынству и посмеянию" 28. [385]
   Острота дискуссии подогревалась и свойствами характеров двух ее главных участников. "Каких же не было шумов, браней и почти драк! -- вспоминал впоследствии Ломоносов. -- Миллер заелся со всеми профессорами, многих ругал и бесчестил словесно и письменно, на иных замахивался палкою и бил ею по столу конферентскому" 29. "Если учесть, -- комментирует эти слова М. А. Алпатов, -- что Ломоносов был тоже человек крутого нрава и ходил тоже с палкой, то нетрудно себе представить всю ожесточенность этих у