Миллер Орест Федорович
Пушкинский вопрос

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

  

Пушкинскій вопросъ.

  
   "Прекрасные дни въ Аранжуэцѣ окончились", говорится у Шиллера въ "Донъ Карлосѣ" {Die schönen Tãge zu Aranjoez sind nun zu Ende.}. А мы можемъ теперь сказать, что прекрасные пушкинскіе дни прошли. Насъ успѣли уже окатить нѣсколькими ведрами холодной воды.
   Такъ оно, впрочемъ, у насъ уже заведено. Не смущаясь этимъ, посмотримъ, въ чемъ заключаются наши положительныя пріобрѣтенія по "пушкинскому вопросу".
   Ко дню открытія памятника не было еще новаго полнаго изданія Пушкина, взамѣнъ давно распроданныхъ прежнихъ. Тогда вышли только два разрозненныхъ тома 2-го Исаковскаго изданія, редактируемаго П. А. Ефремовымъ. Редакторъ извѣстенъ своею библіографическою добросовѣстностью и оправдалъ благопріятную о себѣ молву и въ настоящемъ случаѣ. Но онъ, къ несчастью, довелъ свою добросовѣстность до крайности, и позабылъ слова самого поэта: "стихи, преданные мною забвенію или написанные не для печати, простительно мнѣ было написать на 19-мъ году, но непростительно признать публично въ возрастѣ болѣе зрѣломъ и степенномъ". Самъ поэтъ, разумѣется, "не долженъ (употребляю его же выраженіе) отвѣчать за перепечатаніе грѣховъ своего отрочества", всего того, что, по его словамъ, "желалъ бы онъ уничтожить, какъ недостойное его дарованія" или, что "тяготѣетъ, какъ упрекъ, на его совѣсти" {Соч. Пушкина, изд. Анненкова. Т. V, стр. 27--28.}. Само собою разумѣется, что сюда не могутъ относиться "вольнолюбивыя мечты" его юности. Все, включенное изъ нихъ въ первый разъ въ новое изданіе, не можетъ, конечно, оскорбить тѣни поэта. Уваженіе къ ней не должно также намъ помѣшать воспользоваться и его дѣйствительными "грѣхами", какъ матеріаломъ для его жизнеописанія. Имъ только не мѣсто въ классическомъ изданіи поэта.
   Для жизнеописанія Пушкина получили мы ко дню открытія ему памятника нѣсколько новыхъ матеріаловъ, но отъ насъ скрываютъ нѣкоторые, неблагопріятные поэту отзывы. "Два голоса замогильныхъ обвинителей, говоритъ редакція "Русской Старины", произнесли надъ Пушкинымъ свой приговоръ и вмѣстѣ съ тѣмъ выяснили отношенія крайнихъ декабристовъ къ Пушкину. Мы говоримъ объ отзывахъ о немъ покойныхъ Н. И. Горбачевскаго и М. А. Бестужева, высказанныхъ ими въ ихъ перепискѣ 1861 г..... Письма эти и записки принадлежатъ собранію "Русской Старины". Какъ крайне рѣзкіе о личномъ характерѣ великаго поэта и голословные отзывы, мы не рѣшаемся ихъ приводить" {Русская Старина, 1880 г. Январь, стр. 130.}. Совершенно напрасно. Сообщила же "Русская Старина" нѣкоторые весьма неблагопріятные отзывы о Грибоѣдовѣ; и что же? провѣренные критически, они ни мало не поколебали уваженія къ характеру автора "Горя отъ ужа". Надо думать, что то же самое вышло бы и съ Пушкинымъ послѣ критической провѣрки отзывовъ его недруговъ. Спасибо кн. П. П. Вяземскому, что онъ не скрылъ отъ насъ въ высшей степени неблагопріятнаго для Пушкина отзыва лица, повидимому, весьма вѣскаго -- лицейскаго товарища великаго поэта, покойнаго М. А. Корфа. {М. А. Корфъ употребилъ слово "благотвореніе". Не лишнее будетъ принести взглядъ на это Пушкина изъ письма его къ брату: "n'acceptez jamais desl bienfaits. Un bienfait pour la plupart du temps est une perfidie. Point de pro-l tection,car elle asservit et dégrade". (Матер. Анненкова П. С. Соч. Пушкина, I, 234). Пушкинъ едва-ли смотрѣлъ на отношенія къ нему самого государя, какъ на отношенія покровительственныя и едва-ли видѣлъ "благотвореніе* въ томъ, что скорѣе должно было представляться вполнѣ законною данью велкому таланту, не зарыванье котораго въ землю есть своего рода служба и обществу, и государству.} Если его неблагосклонное отношеніе къ Карамзину (въ біографіи Сперанскаго) оправдывается въ значительной мѣрѣ, то едва-ли случится то же съ его взглядомъ на Пушкина. Покойный статсъ-секретарь самъ выдаетъ себя, говоря, между прочимъ, о Пушкинѣ: "ни несчастіе, ни благотвореніе императора Николая его не исправили: принимая одною рукою щедрые дары монарха, онъ другою омокалъ перо для злобной эпиграммы". Не даромъ же покойный кн. П. А. Вяземскій замѣтилъ на это: "Императору Николаю былъ онъ душевно преданъ". Это вполнѣ подтверждается и переданнымъ сыномъ поэта въ редакцію "Русской Мысли" отрывкомъ изъ записокъ Пушкина. "Меня спрашивали, доволенъ ли я моимъ камеръ-юнкерствомъ, говоритъ онъ тутъ. Доволенъ, потому что государь имѣлъ намѣреніе отличить меня, а не сдѣлать смѣшнымъ". Но по всему видно, какъ тяготила его эта милость. "Ни за что не поѣду представляться съ моими товарищами камеръ-юнкерами, молокососами 18-лѣтними. Царь разсердится. Да что мнѣ дѣлать?" {А. С. Пушкинъ по документамъ Остафьевскаго Архива, С.-Петербургъ, I 1380 (сперва напечатано въ "Берегѣ").}. Давно извѣстно, каково было Пушкину сносить посредничество между нимъ и государемъ лица, на которое не безъ основанія падаетъ подозрѣніе въ томъ, что онъ могъ и не съумѣлъ предотвратить дуэль Пушкина -- графа Бенкендорфа. Понятно, что такое посредничество могло нѣсколько охлаждать отношенія Пушкина къ государю, котораго, по собственному выраженію поэта, онъ "полюбилъ". Нельзя не пожалѣть отъ всей души, что полныя записки Пушкина не могутъ еще быть напечатаны. Мы вѣримъ на слово сыну поэта, что онъ, конечно, не сталъ бы безъ независящихъ отъ него основаній скрывать отъ русскаго общества драгоцѣнный дневникъ своего великаго отца, какъ вѣримъ и тому, что обнародованіе его заставило бы насъ еще болѣе полюбить Пушкина.
   Но мы просто не понимаемъ образа дѣйствій перваго толковаго издателя сочиненій поэта, П. В. Анненкова. До сихъ поръ обладаетъ онъ драгоцѣнными матеріалами и дѣлится ими съ публикою только по кусочкамъ. Конечно, и онъ, можетъ быть, вынуждаемъ на то независящими отъ него обстоятельствами, устраняемыми только съ величайшею постепенностью. Но какъ же ему въ такомъ случаѣ рѣшаться на смѣлые выводы, вѣрность которыхъ не можетъ быть усмотрѣна самимъ читателемъ, вынужденнымъ вѣрить г. Анненкову, что онъ вѣрно понялъ извѣстныя ему одному строки Пушкина. Вопросъ этотъ возникаетъ невольно при прочтеніи любопытной статьи г. Анненкова: "Общественные идеалы А. C. Пушкина" {Вѣстникъ Европы, 1880 г. іюнь.}. Г. Анненковъ сообщаетъ тутъ нѣсколько новыхъ выдержекъ изъ находящихся у него въ рукахъ бумагъ Пушкина -- въ дополненіе къ выдержкамъ, давно уже напечатаннымъ имъ въ "Матеріалахъ". Часть этихъ новыхъ выдержекъ предназначена на то, чтобы еще болѣе доказать извѣстный "аристократизмъ" Пушкина, принятый г. Анненковымъ подъ свое покровительство еще въ "Матеріалахъ". Но вѣдь въ томъ же направленіи сложилась у Пушкина и извѣстная піеса: "Моя родословная или русской мѣщанинъ", выражающая не что иное, какъ предпочтеніе старыхъ захудалыхъ родовъ той новой знати, всѣ права которой опираются на избыткѣ холопства.
   "Настоящая (въ смыслѣ теперешней) наша аристократія, говоритъ Пушкинъ въ одномъ изъ отрывковъ, приводимыхъ у г. Анненкова, съ трудомъ можетъ назвать и своего дѣда. Древніе роды ихъ восходятъ до Петра и Елизаветы. Деньщики, пѣвчіе, хохлы -- вотъ ихъ родоначальники. Мы гордимся не славою предковъ, но чинами какого-нибудь дяди дурака или баломъ двоюродной сестры" (В. Евр. іюнь, стр. 611).
   Съ другой стороны, этотъ Пушкинскій "аристократизмъ" связывается съ его уваженіемъ къ "предкамъ" вообще -- въ самомъ широкомъ значеніи слова. Въ этомъ смыслѣ истолковывается взглядъ поэта въ рѣчи И. С. Аксакова {Произнесенной, къ сожалѣнію, не вполнѣ, но потомъ напечатанной въ полномъ видѣ во 2 книгѣ "Русскаго Архива" 1880 г.}.
   "Было бы желательно, говоритъ онъ, чтобы связь преданій и чувство исторической преемственности было доступно не одному дворянству (гдѣ оно почти и не живетъ), но и всѣмъ сословіямъ, чтобы память о предкахъ жила и въ купечествѣ, и въ духовенствѣ, и у крестьянъ. Да и теперь между ними уважаются старинные честные роды".
   Извѣстно, что Пушкинъ съ любовію вспоминалъ о томъ, какъ одному изъ его предковъ довелось засѣдать рядомъ съ Кузьмой Мининымъ, (объ этомъ напомнилъ въ своей рѣчи А. И. Незеленовъ). Не даромъ и г. Анненковъ въ той же новѣйшей своей статьѣ приводитъ слова Пушкина: "конечно, есть достоинства выше знатности -- именно достоинства личныя. Имена Минина и Ломоносова перевѣсятъ всѣ наши старинныя родословныя" (стр. 612). Не слѣдуетъ забывать и тѣхъ словъ Пушкина, которыя недавно еще приведены В. Я. Стоюнинымъ: ея имѣю своего рода демократическіе предразсудки, которые, думаю, стоятъ предразсудковъ аристократическихъ. Я жажду одного -- независимости" {Истор. Вѣстникъ, 1880 г., августъ, стр. 661.}.
   Знаменитый сподвижникъ князя Пожарскаго, "художествомъ говядарь", упоминается также въ одной изъ программъ Пушкина, сообщаемыхъ въ той же статьѣ г. Анненковымъ, но упоминается такъ, что трудно добраться до прямаго смысла. "Какъ пало боярство при Іоаннахъ, которые къ одному мѣстничеству не дерзнули прикоснуться? Были-ли дворянскія грамоты?-- Мининъ! Было ли зло мѣстничество? Вездѣ-ли существовало оно? Зачѣмъ уничтожено было оно?" (стр. 609). Относительно мѣстничества г. Анненковъ склоненъ, повидимому, думать, что Пушкинъ сочувствовалъ и ему, сочувствуя вообще боярству. Это, повидимому, подтверждается давно извѣстнымъ замѣчаніемъ Пушкина про того изъ своихъ предковъ, который подписался подъ соборнымъ дѣяніемъ объ уничтоженіи мѣстничества, что это "мало дѣлаетъ чести его характеру" {Соч. Пушкина. Изд. Анненкова, V, стр. 4.}. Но, съ другой стороны, давно напечатано и то, чѣмъ думалъ Пушкинъ доказать существованіе въ нашемъ дворянствѣ чувства чести. Усматривая это чувство "въ готовности жертвовать всѣмъ для поддержанія какого-нибудь условнаго правила", Пушкинъ полагалъ, что эта, весьма, стало быть, сомнительная въ нравственномъ смыслѣ честь "во всемъ блескѣ своего безумія видна въ древнемъ нашемъ мѣстничествѣ" {Тамъ же, стр. 21.}. Привожу это съ тѣмъ, чтобы показать, какъ трудно на основаніи какихъ-нибудь отрывочныхъ набросковъ составить себѣ вѣрное понятіе о дѣйствительной мысли ихъ автора. Но г. Анненковъ въ своей послѣдней статьѣ приводитъ еще нѣсколько набросковъ Пушкина, указывающихъ, повидимому, на то, что его "аристократизмъ" далеко не ограничивался тѣмъ, что видитъ въ немъ И. С. Аксаковъ. На вопросъ: какіе люди составляютъ дворянство? Пушкинъ отвѣчаетъ: "люди, которые имѣютъ время заниматься чужими дѣлами.... Богатство доставляетъ способъ ни трудиться, а быть всегда готову по первому призыву du souveraine.... Чему учится дворянство? Независимости, храбрости, благородству, чести вообще.... Нужны-ли они въ народѣ, такъ-же, какъ, напримѣръ, трудолюбіе? Нужны, и дворянство -- la sauve garde трудолюбиваго класса, которому некогда развивать сіи качества...." Во всемъ этомъ можно бы усмотрѣть своего рода преемственную связь со взглядами знаменитаго екатерининскаго публициста, кн. Щербатова, (а затѣмъ и со взглядами Карамзина, имѣвшаго свою прямую долю вліянія на Пушкина), если бы далѣе не было у нашего поэта вотъ чего: "Чѣмъ кончается (погибаетъ) дворянство въ республикѣ? Аристократіей правъ. А въ государствѣ? рабствомъ народа" (стр. 605). Пушкинъ, стало быть, считалъ крѣпостное право не прерогативой дворянства (какъ Щербатовъ и Карамзинъ), а его концомъ или гибелью. Онъ, стало быть, исключалъ крѣпостное право изъ тѣхъ наслѣдственныхъ преимуществъ высшихъ классовъ, безъ которыхъ они, по его мнѣнію, "становятся наемниками и несутъ ихъ обязанности". Но въ недоумѣніе несомнѣнно приводитъ въ наброскахъ Пушкина то, что говорится далѣе и что совсѣмъ уже не подходитъ подъ толкованіе Пушкинскаго аристократизма И. С. Аксаковымъ. "Вотъ уже 150 лѣтъ, que la табель о рангахъ balaye la noblesse, а затѣмъ уничтоженіе маіоратства плутовскимъ образомъ при Аннѣ Іоанновнѣ довершило паденіе передоваго класса, начатое табелью. Что изъ этого слѣдуетъ? восшествіе Екатерины II, 14-е декабря и т. д.". Ужъ не есть-ли это набросокъ мыслей вовсе не самого поэта, а какого-нибудь дѣйствующаго лица въ одномъ изъ предполагавшихся романовъ Пушкина? Можетъ быть, это и обнаружилось бы, если бы г. Анненковъ не продолжалъ таить множество пушкинскихъ матеріаловъ, а сообщилъ ихъ цѣликомъ публикѣ? На такое значеніе наброска, быть можетъ, указываетъ и самая примѣсь французскаго языка, встрѣчающаяся также и въ одномъ изъ выше приведенныхъ набросковъ, въ свою очередь, принадлежащихъ, быть можетъ, какому-нибудь дѣйствующему лицу изъ той среды, въ которой, по грибоѣдовскому выраженію, господствовала "смѣсь французскаго съ нижегородскимъ". Во всякомъ случаѣ, сочувствіе самого Пушкина даже маіоратству представляется весьма сомнительнымъ. Не могъ же онъ не знать, что оно было у насъ искусственно заведено тѣмъ же, кто завелъ и табель о рангахъ, и что заведеніе маіоратства составляло со стороны Петра по крайней мѣрѣ такое же "революціонное" дѣйствіе, какъ и всякая другая ломка, ради которой Пушкинъ, по увѣренію г. Анненкова, видѣлъ въ Петрѣ "соединеніе Робеспьера съ Наполеономъ." Способный замолвить слово за наше старинное боярство, Пушкинъ однако же прекрасно его отличалъ отъ западно-европейской аристократіи, къ существеннѣйшимъ принадлежностямъ которой относится и маіоратство.
   В. Я. Стоюнинъ въ своей біографіи Пушкина привелъ очень кстати взглядъ Пушкина на неудачу у насъ аристократическихъ попытокъ послѣ смерти Петра II: "это спасло насъ, по его мнѣнію, отъ чудовищнаго феодализма и существованіе народа не отдѣлилось вѣчною чертою отъ существованія дворянъ" {Истор. Вѣстн. Августъ, стр. 633. Курьезна послѣ этого кличка "либерально-олигархической", данная теоріи Пушкина въ книжкѣ "Вѣнокъ на памятникъ Пушкину" (стр. 156).}.
   Самъ г. Анненковъ говорить, что Пушкинъ противопоставлялъ феодализму институтъ боярства, который ничего общаго съ первымъ не имѣлъ, и "восходилъ отъ этого противопоставленія до опредѣленія разницы въ духѣ и характерѣ западныхъ и русскихъ среднихъ вѣковъ". (В. Е. стр. 609). Изъ "Матеріаловъ" же, напечатанныхъ еще въ 1855 г., извѣстно, что Пушкинъ шелъ въ этомъ смыслѣ очень далеко. "Россія, говорилъ онъ въ своихъ возраженіяхъ на исторію Полеваго, никогда ничего не имѣла общаго съ остальною Европою, исторія ея требуетъ другой мысли, другой формулы, чѣмъ мысли и формулы, выведенныя Гизотомъ изъ исторіи христіанскаго запада" {Соч. Пушкина, изд. Анненкова, I, 270.}. При такомъ взглядѣ, если Пушкинъ видѣлъ въ Петрѣ держаннаго "революціонера", то конечно, не потому только, что Петръ былъ "безжалостнымъ истребителемъ единственнаго сословія, которое еще могло умѣрять его порывы и увлеченія". Рука у Пушкина, готовившагося писать исторію Петра, "дрогнула", по выраженію г. Анненкова, при видѣ его ройнаго лица, лица "геніальнаго созидателя государства", но также и "стараго восточнаго типа бича божія" -- конечно, не потому только, что бичъ этотъ билъ по боярщинѣ, но и потому, что многіе изъ его "писанныхъ кнутомъ указовъ", какъ-бы "вырвавшихся у нетерпѣливаго, самовластнаго помѣщика", насиловали народную жизнь вообще (и въ томъ, между прочимъ, что думали ей навязать институтъ маіоратства). Въ связи съ этимъ долженъ находиться и тотъ "ненапечатанный монологъ обезумѣвшаго чиновника передъ мѣднымъ всадникомъ", содержавшій въ себѣ около 30 стиховъ и производившій "потрясающее впечатлѣніе", котораго тщетно доискивался кн. П. П. Вяземскій въ бумагахъ своего отца, зная объ его существованіи по фамильнымъ воспоминаніямъ. Полнаго вниманія заслуживаютъ слѣдующія строки вы. П. П. Вяземскаго:
   "Мнѣ все кажется, что великолѣпный монологъ таится вслѣдствіе какихъ либо тенденціозныхъ соображеній, такъ какъ въ немъ слишкомъ энергически звучала ненависть къ европейской цивилизаціи."
   Неужели тутъ преднамѣренная утайка, и въ ней скрывается опасеніе, какъ бы авторитетомъ Пушкина не придать силы славянофильству? {Весьма подходящимъ къ ихъ взгляду оказывается и недавно приведенное у г. Стоюнина мнѣніе Пушкина, что "греческое вѣроисповѣданіе, отдѣльное отъ всѣхъ прочихъ, даетъ намъ особенный національный характеръ" (Истор. Вѣстникъ, августъ, стр. 634).}
   Но вѣдь позволили же намъ узнать, что Европа у Пушкина названа "обветшалой", и даже не прикрыли этого авторитетомъ Байрона, также выразившагося однажды: our outworn Europe (наша изношенная Европа) -- кенечно, уже вполнѣ независимо отъ славянофильства. Да и вѣдь въ утѣшеніе такъ-называемымъ "западникамъ" можетъ служить то, что Пушкинъ, при всѣхъ своихъ наклоненіяхъ въ сторону такъ-называемаго "славянофильства" (столь же несомнѣнныхъ у него, какъ и у Грибоѣдова), видѣлъ въ нашей старой знати все-же болѣе, чѣмъ видитъ въ ней И. С. Аксаковъ, и видѣлъ, конечно, не безъ оттѣнка западнаго вліянія. Все то, напримѣръ, что говоритъ онъ о дворянской чести, очень отзывается "Наказомъ" Екатерины, въ "Наказъ" же попало цѣликомъ изъ "Esprit des lois" Montesquieu. Во взглядѣ Пушкина на дворянство, какъ на классъ, по самой своей обезпеченности независимый и просвѣщенный, а потому и способный по преимуществу служить нравственною опорою государству, все же есть (минусъ крѣпостничество) извѣстная связь со взглядами кн. М. М. Щербатова. У этого же послѣдняго взглядъ этотъ несомнѣнно заимствованъ у самой просвѣтительной философіи XVIII ст., которая, при всей своей казовой очищенности отъ всякихъ преданій, на самомъ дѣлѣ сохраняла въ себѣ извѣстный слѣдъ феодальной подпочвы западно-европейской цивилизаціи. Пушкинъ съ дѣтскихъ лѣтъ былъ коротко знакомъ со всею французскою литературою. Зналъ онъ и тѣхъ второстепенныхъ французскихъ писателей, у которыхъ зарождался настоящій демократизмъ, но перевѣшивающее вліяніе на него имѣли писатели съ перевѣшивающимъ талантомъ, а у нихъ, съ Вольтеромъ во главѣ, аристократизмъ, хотя и въ самомъ переработанномъ видѣ, былъ все же, такъ сказать, закваскою міросозерцанія. Сила вліянія этой чуждой стихіи не переставала и въ зрѣлые годы Пушкина бороться съ тяготѣніемъ его къ своему родному и, достигнувъ полной народной цѣльности въ творчествѣ, Пушкинъ, повидимому, оставался раздвоеннымъ, какъ мыслитель. Но этой раздвоенности, по всему вѣроятію, насталъ бы конецъ, если бы, по нѣсколько риторическому выраженію чешскаго адресса {См. "Вѣнокъ на памятникъ Пушкина", стр. 176.}, жизнь его "не сократила преждевременно святотатственная рука Запада" -- въ лицѣ Геккерна и того служилаго русскаго нѣмца, который могъ бы, но не съумѣлъ предотвратить дуэль Пушкина.
   Борьба въ самомъ Пушкинѣ народнаго съ чужимъ выяснится окончательно лишь тогда, когда будутъ открыты для насъ всѣ драгоцѣнные матеріалы. Если г. Анненковъ бережетъ ихъ для біографіи Пушкина въ Николаевскую эпоху, то онъ обязанъ поскорѣе подарить намъ это необходимое дополненіе къ своему прекрасному труду: "Пушкинъ въ Александровскую эпоху". (Хорошо бы, если-бъ напечатанное теперь въ "Вѣстникѣ Европы" служило предвѣстникомъ скораго появленія въ свѣтъ этого новаго труда). Между тѣмъ, "Историческій Вѣстникъ" далъ намъ начало біографіи Пушкина, составляемой В. Я. Стоюнинымъ. Появившееся до сихъ поръ написано дѣльно и живо. Но какъ бы почтенному автору и далѣе не повредило нѣкоторое доктринерство, приводящее къ вдвиганію фактовъ въ заранѣе готовыя рамки. Въ силу такого вдвиганія мѣстами тутъ замѣчается что-то въ родѣ историческаго фатализма. Пушкинъ получилъ первоначальное воспитаніе въ великосвѣтской офранцуженной средѣ; -- но и то благо, и то добро. Г. Стоюнинъ увѣряетъ насъ, будто бы
  
   "аристократическая русская семья въ началѣ настоящаго столѣтія стояла на почвѣ космополитизма, которая противупоставлялась почвѣ народной или мужицкой. Другаго значенія не имѣло слово народный. Если космополитизмъ, съ одной стороны, отрывалъ русскихъ людей отъ народной почвы и обезличивалъ ихъ, то, съ другой стороны, онъ приносилъ и большую пользу, какъ извѣстный моментъ нашего историческаго развитія: онъ воспитывалъ въ духѣ европейскаго просвѣщенія, онъ былъ связью Россіи съ Европою, онъ способствовалъ выясненію обще-человѣческихъ стремленій, которыя спасаютъ народи отъ гибельнаго застоя и даютъ историческое значеніе". (Ист. Вѣст., іюнь, 291).
  
   Неужели тотъ кругъ, въ которомъ суждено было родиться Пушкину и который, конечно, очень напоминаетъ Грибоѣдовскихъ героевъ, стоялъ на почвѣ космополитизма? Неужели слушаніе, разиня ротъ, каждаго француза доказываетъ причастность "духу европейскаго просвѣщенія", такъ что Чацкій стоялъ за "гибельный застой" и противодѣйствовалъ "общечеловѣческимъ стремленіямъ"? Правда, семья дала Пушкину цѣлую богатую библіотеку иностранныхъ, преимущественно французскихъ авторовъ, но пресыщеніе этою умственною пищею не даромъ же привело его къ гиперболически-парадоксальному заключенію, что "французская словесность родилась въ передней и далѣе гостиной не доходила {Соч. Пушкина, изд. Анненкова. V, 25.}". Сужденіе о вліяніи ея на молодаго Пушкина извѣстнаго лицейскаго директора Энгельгардта (человѣка умнаго и благороднаго) сводится, какъ извѣстно, къ тому, что "воображеніе его было осквернено всѣми эротическими произведеніями французской литературы {Самъ г. Стоюнинъ приводитъ этотъ отзывъ. (Ист. Вѣст. іюнь, 241). По всей вѣроятности не что иное, какъ это, составляетъ долю правды и въ гиперболическомъ отзывѣ озлобленнаго за что-то на Пушкина М. А. Корфа, будто поэтъ нашъ въ лицеѣ "превосходилъ всѣхъ въ чувственности, а послѣ въ свѣтѣ предался распутствамъ всѣхъ родовъ, проводя дни и ночи въ непрерывной цѣпи вакханалій и оргій". (Брошюра кн. П. П. Вяземскаго, стр. 48 и 49).}". Вѣрность этого отзыва подтверждается тѣми произведеніями первой поры Пушкина, которыя, по собственному его выраженію, остались у него "на совѣсти". Не даромъ также называлъ онъ свое воспитаніе "проклятымъ" (что отчасти распространялось и на лицей). Конечно, вліяніе французской литературы на Пушкина не сводится лишь на одно зараженіе его воображенія. Конечно, вліяніе имѣлъ на него не только какой-нибудь Парни и т. п., но и самъ Вольтеръ -- не исключительно какъ авторъ Кандида и другихъ повѣстей того же покроя, но и какъ умственный властелинъ современной ему Европы, оракулъ и законодавецъ эпохи "просвѣщеннаго деспотизма". Но неужели и тѣ стороны его раціоналистическаго исповѣданія, которыя приводили его къ самымъ презрительнымъ отношеніямъ къ непросвѣщенному народу, постоянно обзываемому у него la canaille, слѣдуетъ относить въ "общечеловѣческимъ стремленіямъ?" Если Пушкинъ, не смотря на ревностную защиту имъ даже и нашей, такъ-называемой, "интеллигенціи", ни мало однако же не проникся культурнымъ презрѣніемъ къ массѣ, то слѣдуетъ-ли поставить ему дурную отмѣтку за невполнѣ, стало-быть, усвоенный курсъ французской просвѣтительной философіи?... Впрочемъ, можно подумать, что и Пушкинъ проникся презрѣніемъ къ народу, если послушать автора "Очерковъ Пушкинской Руси," (печатавшихся въ "Молвѣ" предъ самымъ Пушкинскимъ праздникомъ, а затѣмъ появившихся и отдѣльно). Правда, авторъ сначала васъ увѣряетъ, что Пушкинъ, хотя и "аристократъ, помѣщикъ по происхожденію", въ своихъ отношеніяхъ къ "низшей братіи" всегда оставался простымъ гуманнымъ человѣкомъ, что онъ "видѣлъ въ этомъ жалкомъ рабѣ человѣка". Но потомъ вы узнаете, что въ своей "Лѣтописи села Горохина" Пушкинъ представилъ нѣчто въ родѣ "Исторіи одного города" Щедрина. Вы недоумѣваете, зная, что подъ этимъ "городомъ" нашъ современный сатирикъ разумѣлъ всю Русь -- и съ той земской ея стороны, которая ярко въ свое время проявлялась въ исторіи и была совершенно пришиблена уже въ наши "культурныя" времена, а затѣмъ еще и осмѣяна {Съ этимъ мы не можемъ согласиться. Въ "Исторіи одного города" осмѣяна не земская русская жизнь, какъ таковая, а та сторона ея, которая отмѣчена отсутствіемъ сознанія достоинствъ личности человѣка, неумѣніемъ оцѣнить начала свободы, лежавшія въ основѣ формъ ея жизни, неминуемымъ послѣдствіемъ чего получилась полная неспособность дать энергическій отпоръ казенщинѣ, охватившей ее незамѣтно для нея самой и задавившей ее, какъ бы во время ея сна, и безсиліе сохранить то, что обѣщало великую и прекрасную будущность. Много было дано намъ, но изъ этого многаго много и потеряно. Если казенщина виновна въ томъ, что пришибла, земскую русскую жизнь, то не менѣе виновна, даже можетъ болѣе, и послѣдняя, допустивши пришибить себя, виновна въ исключимости, какой-то нравственной лѣни, выражавшихся только въ одной угрозѣ утѣснителямъ: "разойтись врозь, оставить землю впустѣ", благо просторомъ наградилъ Господь, въ отсутствіи стремленія къ гражданской полноправности и свободѣ. Мы не менѣе другихъ глубоко понимаемъ и высоко цѣнимъ тѣ духовныя сокровища, которыя сохранилъ русскій народъ въ душѣ своей и въ основѣ своего быта и которыя служатъ залогомъ, быть можетъ, лучшей для него, чѣмъ для другихъ народовъ, будущности -- о чемъ здѣсь не мѣсто говорить -- но нельзя закрывать глаза и на отрицательныя стороны нашей жизни Самообольщеніе въ этомъ отношеніи неразумно и опасно. И благо писателю, который въ живой картинѣ пороковъ и недостатковъ, глубоко залегшихъ въ природу русскаго человѣка, будитъ въ немъ сознаніе ихъ и отрезвленіе. По истинѣ, горькимъ чувствомъ наполняется душа, когда, созерцая исторію русской жизни, видишь, сколько погребено ея сокровищъ, погребено и завалено на глухо разнымъ мусоромъ, и, чувствуешь себя, какъ бы наслѣдникомъ великаго имущества, обремененнаго громадными долгами, имущества, котораго даже и инвентаря не составлено. Горькое чувство овладѣваетъ душею, когда представишь себѣ, какія неоцѣненныя богатства утрачены, и стоишь въ тяжкомъ раздумьи, какъ обрѣсти ихъ вновь! Это самое горькое чувство вызвало въ душѣ нашего высоко-талантливаго сатирика "исторію одного города". И мы, сознаемся откровенно, не можемъ себѣ уяснить, почему такой родъ сатиры ложенъ. Ред.}, заодно съ подавившей ее казенщиной, современнымъ "культурнымъ" писателемъ! Сколько вы помните, Пушкинъ не представлялъ образцовъ того ложнаго рода, который однимъ критикомъ Щедрина названъ "историческою сатирою". Но авторъ "Очерковъ Пушкинской Руси" представляетъ вамъ и свои доказательства: "Лѣтопись села Горохина" выставляетъ, по его увѣренію, и самый мужицкій языкъ, бѣдный и странный, "со всякими сокращеніями и усѣченіями, обнаруживающій жалкое умственное развитіе этихъ полудикарей"... Въ этой "Лѣтописи" не забыта и обыкновенная кабацкая народная музыка -- балалайка и волынка, и въ заключеніе, приводится даже образецъ простонародной пѣсни:
  
   Ко боярскому двору
   Якимъ староста идетъ.... и т. д.
  
   Какъ же такъ, думаете вы, -- не Пушкинъ-ли находилъ, что "изученіе старинныхъ пѣсенъ, сказокъ и т. д. необходимо для совершеннаго знанія свойствъ русскаго языка, и критики наши напрасно ими презираютъ"; не онъ ли утверждалъ, что разговорный языкъ простаго народа достоинъ" глубочайшихъ изслѣдованій "и что намъ не худо бы иногда прислушиваться къ московскимъ просвирнямъ: онѣ говорятъ удивительно чистымъ и правильнымъ языкомъ" {Соч. Пушкина, изд. Анненкова, V, 34, 43. Когда, вспоминаетъ И. С. Аксаковъ, критики однажды напали на Пушкина за его стихъ: Людская молвь и конскій топъ.... утверждая, что это не по русски, Пушкину пришлось уличать критиковъ въ безграмотности и невѣжествѣ цитатами изъ сборника Кирши Данилова. (Р. Архивъ 1880 г. II, 476).}. А дѣло объясняется просто. "Лѣтопись села Горохина (на это уже давно обратилъ вниманіе покойный Ап. Григорьевъ) написана Пушкинымъ отъ имени Ивана Петровича Бѣлкина, и носитъ на себѣ отпечатокъ воззрѣній этого человѣка, далеко не глупаго и добродушнаго, однако же исповѣдающагося передъ читателемъ въ томъ, что однажды не только "погрозилъ ямщику побоями, но и на самомъ дѣлѣ три раза ударялъ его". И къ своихъ мужикамъ Иванъ Петровичъ хотя и добръ, но все же смотритъ на нихъ съ неизбѣжной въ его средѣ высоты своего барскаго величія. Съ другой стороны, хотя онъ и воспитанъ, по его собственному признанію, на мѣдный грошъ, все-таки онъ начитался кое-чего во вкусѣ конца XVIII и начала XIX ст., и самый штиль его носитъ на себѣ отпечатокъ стремленія выказать отчасти свою "культурность". Произнося съ этой точки зрѣнія строгій приговоръ надъ языкомъ Горохинскимъ, онъ однако же признаетъ его за "отрасль языка Славянскаго", хотя я съ оговоркою, что онъ "столь же разнится отъ него, какъ и русскій". Что же касается того, будто бы языкъ Горохинцевъ "обнаруживаетъ жалкое умственное развитіе этихъ полудикарей", то это мнѣніе даже не И. П. Бѣлкина, а самого автора "Очерковъ Пушкинской Руси". За послѣднее время какъ-то вошло у насъ въ моду проповѣдывать гуманныя чувства и либеральные взгляды п