Мочульский Константин Васильевич
Рецензии двадцатых годов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Владимир Гиппиус. Лик человеческий. Поэма.
    России посвятил Владимир Гиппиус в лето тысяча девятьсот двадцать второе. Эпоха. Петербург - Берлин.
    Ив. Лукаш. Дьявол. Мистерия. Изд. Труд Берлин. 1922.
    Валерий Брюсов. Мне. Стихи 1920-1921 г. Изд-во З. И. Гржебина. Берлин-Петербург 1922.
    Леконт де Лиль. Эринии. Перевод и вступительная статья М. Лозинского. Режиссерские указания В. Н. Соловьева. Эскизы декораций и костюмов А. Я. Головина. Петрополис. Петербург. 1922.
    Ник. Оцуп. Град. Стихи. Цех Поэтов. Петроград. 1921.
    Н. Гумилев. Французские народные несни. Издательство Петрополис. Петербург - Берлин, 1923.
    Вл. Пиотровский. Полынь и звезды. Стихи. Книгоиздательство писателей в Берлине. 1923.
    Евгений Шкляр. Караван. Вторая книга лирики. Издательство "Мысль". Берлин. 1923.
    Б. Эйхенбаум. Анна Ахматова. Опыт анализа. Спб. 1923.
    А. Черный. Жажда. Третья книга стихов (1914-1922). Издание автора. Берлин. 1923.
    В. Сирин. Гроздь. Стихи. "Гамаюн". Берлин. 1923.
    Павел Радимов. Деревня. Стихи. Издательство "Библиофил". Ревель - Берлин.
    Любовь Столица. Елена Деева. Роман. Из-ство "Медный Всадник".
    Кн. А. А. Шаховской. Стихи. Париж, 1923 г.
    Анатолий Бурнакин. Чужая даль. Стихотворения 1907-1922. Царьград. Издание О-ва Писателей и Журналистов 1922.
    Анна Радлова. Богородицын корабль. Пьеса в пяти сценах в стихах и прозе. Петрополис. 1923.
    Филипп Вермель. Ковш. Стихи. "Дельфин". Москва. 1923.
    Савватий. Семья Задорогиных. Роман. Из-ство писателей в Берлине. 1923.
    Алексей Толстой. Аэлита. Роман. Издательство И. П. Ладыжникова. Берлин. 1923.
    Елена Феррари. Эрифилли. "Огоньки". Берлин. 1923.
    Н. Гумилев. К синей звезде. Неизданные стихи. Издательство Петрополис. Берлин 1923 года.
    Анна Радлова. Крылатый гость. Третья книга стихов. Петрополис. 1922.
    Евгений Шкляр. Огни на вершинах. Третья книга лирики. Из-во Отто Кирнер и Ко. Берлин.
    Русская лирика. Маленькая Антология от Ломоносова до Пастернака. Составил кн. Д. Святополк-Мирский. Изд-во "Франко-русская печать". Париж. 1924.
    В. Маяковский. Вещи этого года до 1-го августа 1923 г. Издание Акц. О-ва "Накануне". Берлин.Борис Зайцев. Улица св. Николая. Рассказы 1918-1921.
    Оскар Вальцель. Проблема формы в поэзии. Авторизованный перевод с немецкого М. Л. Турфинкель под ред. и с вступ. статьей проф. В. М. Жирмунского "К вопросу о формальном методе".
    Алексей Ремизов. Звенигород окликанный. Николины притчи. "Атлас". Нью-Йорк - Париж - Рига - Харбин. 1924.
    Кн. Д. А. Шаховской. Песни без слов. Издательство русских писателей в Бельгии. Брюссель. 1924.
    Andre Lirondelle. De Tolstoi a Gorki.
    Alexandre Koussikoff. Le Sablier. Роете en trois nuits. Traduction de Y. Sidersky, dessins de V. Barthe. Paris. Au sans Pareil.
    Алексей Масаинов. Лик зверя. Поэма. Александр Ли. Снежная месса. Стихи 1924-25. Книгоиздательство "Крылатых". Париж. 1924 год. Изд. "Пресса". Рига.
    В. А. Перцов. Стихотворения. Типография "Франко-Русская печать". Париж 1924.
    А. Кашина-Евреинова. Подполье гения. (Сексуальные источники творчества Достоевского). Издательство "Третья Стража" Петроград. 1923.
    The Life Of The Archpriest Awakum By Himself. Translated from the seventeenth century Russian by Jane Harresson and Hope Murrlees with a preface by Prince D. P. Mirsky. London 1924.
    Александр Гингер. Преданность. Вторая книга стихов. "Канарейка". Париж 1925.
    Имажинисты 1925. Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Матвей Ройзман, Вадим Шершеневич. Издание авторов. Москва.
    Наталия Кистяковская. Астрея. Стихи. Париж. 1925.
    Алексей Масаинов. Отходящие корабли. Поэзы. "Книгоиздательство Крылатых". Париж. 1925.
    Авдотья Панаева (В. Я. Головачева). Воспоминания 1824-1870. Исправленное издание под редакцией и с примечаниями Корнея Чуковского. Памятники литературного быта. "Academia". Ленинград. 1927.Раиса Блох. Мой город. Петрополис. 1928.
    Илья Сельвинский. Уляляевщина. Эпопея. "Круг". 1927.

Константин Васильевич Мочульский

Рецензии двадцатых годов

Владимир Гиппиус. Лик человеческий. Поэма.

России посвятил Владимир Гиппиус в лето тысяча девятьсот двадцать второе. Эпоха. Петербург -- Берлин.

   Предоставим критикам-формалистам судить об этой книге. Мы заранее уверены в суровости их приговора. И со своей точки зрения они будут вполне правы. В этой огромной (279 страниц!) поэме "чистого искусства" очень мало. Но вот что странно: автор острее любого критика сознает все недостатки своего произведения: он любезно подсказывает читателю самые беспощадные оценки: может быть все это одна "истерия", "графомания", "словесность".
   
   Нелепы "красноперые цветы",
   Мой "тон повышенный" -- "псалмы и гимны" --
   И стиль, -- "как немцы любят" -- бледно-дымный.
   
   Такая жестокая самокритика не покидает поэта до самого конца. Он не верит в себя, издевается над невнятностью и незвучностью своего стиха, истязует себя иронией, ненавидит, желая любить, мучается и мучает нас. Он заранее убежден, что его слова "не дойдут", что все его отвергнут, скажут ему, что он "не нужен". Своего будущего критика он называет "предубежденным".
   Тяжелой и болезненной горечью пропитана поэма. Не во время родился, запел не так и не о том, вокруг равнодушие или враждебность -- и страшнее всего -- пытка одиночества.
   Пусть -- "выстраданные" стихи звучат "пронзительно и Невозможно". Пусть -- они паутина и "сплошное многоточье" они должны звучать, они должны заглушить голоса тоски, Неверия, обиды, одиночества. Такова трагическая основа поэмы, ее волевой, исступленно-действенный тон. В восьми песнях развивается эта борьба души со смертью; хаос несливающихся частей (сколько рассуждений, поучений, полемипрозрений, диалектики и восклицаний, восклицаний!) временам освещается любовным воспоминанием; мелькнет картина старой усадебной жизни, улыбнутся давно ушедшие тени. Просто и взволнованно пересказываются евангельские события; -- тогда исчезают расплывчатость и тусклость языка; но самое сильное и глубокое в этой поэме --_ рассказ о смерти Алеши -- сына поэта (песнь седьмая) Художественно ли это "сделано" или нехудожественно --рассуждать не хочется. Достаточно того, что это волнует и запоминается. После высокого и чистого пафоса этой песни такими ненужными кажутся все литературные и религиозно-философские рассуждения автора.
   

Ив. Лукаш. Дьявол. Мистерия. Изд. Труд Берлин. 1922.

   "Мне кажется иногда, что вся земля накануне повального помешательства", -- говорит старик-доктор в эпилоге.
   Это -- одна тема или, если вам угодно, "идея".
   "Сжалься над Дьяволом, сжалься над землей. Воздвигни над миром солнечное знамя Твое, Жену Новую", -- умоляет дьявол Бога.
   Это -- другая "идея".
   Первая -- психологическая, вторая -- религиозно-философская. Синтез -- мистерия. Конечно, автору нужен пафос и экстаз, чтобы наглядно показать обе бездны.
   Отсюда и двойственность композиции: натуралистические, обнаженные картины войны, гражданской смуты, голода, разврата и смерти, а между ними философские рассуждения и диспуты. Когда безумие происходящего выявлено во всем своем космическом обхвате, автор легко отталкивается от грязной и кровавой земли -- и повисает в метафизическом пространстве. Иллюстрации закончены и начинается очная ставка Бога и Дьявола, их материальный диалог. Стиль в этом месте -- чисто "библейский". Участвуют также Адам и Ева, говорящие много такого, чего мы от них и не ожидали бы.
   Мне скажут: если у вас нет вкуса к "двум безднам" -- забудьте об них и читайте эпизоды, как отдельные натуралистические рассказы. Невозможно. Густая мистика выпи рает из каждого угла. Едва кончается перестрелка на фронте, как уже Он ("Некто", "Дьявол"?) выползает. И вспомнив Леонида Андреева сразу же размахивается и "бросает голову как мяч". Происходит допрос в Чека; прокурор вдруг сбивается на "Преступление и наказание" и, окончательно запутавшись, намекает на то, что он Мефистофель и одновременно Великий Инквизитор. А дальше еще, читаем вариант бреда Ивана Карамазова (у Достоевского лучше), и наконец попадаем в сумасшедший дом и проверяем на больных теорию Ломброзо.
   Такое задание своей ненужной тяжестью задушило все, что было у автора своего, непосредственного. Право, не надо никакого синтеза из Мережковского, А. Белого и Андреева, не надо потуг на "достоевщину", и претензий на "мистерию". у Лукаша есть кое-где острые штрихи, вспышки наблюдательности, проблески своего зрения. Некоторые детали жестоко впиваются в память (например, описание мертвой девочки), но нагромождение ужасов необязательно и кошмары впечатляют, только если они в меру.
   Лукашу следовало бы забыть своих учителей: -- при его огромной впечатлительности ему трудно найти собственную интонацию.
   

Валерий Брюсов. Мне. Стихи 1920-1921 г.

Изд-во З. И. Гржебина. Берлин-Петербург 1922.

   У Брюсова есть любовь к комбинациям, к композиционным трюкам, но самый материал ему безразличен. Он играет словами, как кубиками, складывает из них башни, домики, земли. Все ловко подогнано, но не построено. Оттого такая масса цемента для скрепления разваливающихся сооружений: предлоги, союзы, местоимения. Брюсовские дворцы закрыты целыми лесами стропил.
   Как бы ни была "лирична" внешность его стихотворения -- по существу оно всегда -- логическая задача. Все элементы встречаются у щедрого, но неразборчивого поэта, все, кроме неожиданности. Оттого, вероятно, его поэзия кажется устарелой и почтенной. Она может внушать уважение, даже Удивление: напряженное, длительное усилие всегда его заслуживает. Действительно, задания выбраны очень трудные, препятствия преодолены огромные -- но зачем нужно было воздвигать барьеры и насыпи, а потом победоносно через них перескакивать? Назвать это занятие серьезным трудно, хотя автор все свои трюки проделывает с невозмутимой торжественностью. Ведь результаты слишком ничтожны. Назвать "игрой" ума -- еще труднее -- ни веселья, ни легкости в этой Усидчивой, кропотливой работе нет.
   Самое удивительное: -- открытые кулисы "театра чудес". Представьте себе, что вы присутствуете на представлении Феерии, стоя за кулисами. На облаках спускается Юнона -- слышите скрип проволоки и окрик машиниста. На сцене: гром и молния; за сценой -- медный таз и вспышки магнии.
   У Брюсова -- вся механика наружу. Мы заранее знаем, такие готовятся "эффекты"; они не всегда удаются, но иногда, право, неплохи. Жаль только, что эффект никогда не может подняться на высоту художественного приема. Поэзия Брюсова -- красноречие; стихи его -- упражнения на заданные темы по классу риторики. Кроме умения возвышенно выражаться требуется эрудиция, ибо без примеров сравнений и цитат ни одна "тема" не может быть написана! Итак -- немного мифологии, немного истории с географией немного точных наук -- поэт может поклясться, что на любую тему он способен сочинить красивые стихи.
   Вы предлагаете: "Любовь побеждает Смерть?" (не совсем новая, но крайне эффектная тема). Поэт готов.
   "Встань, Элисса, с раной серповидной!
   Встань, Царица, на груди с эхидной! (sic!)
   Встань, Изотта, меч не уклоняя!
   Встань, Франческа, ей сестра родная!"
   И т. д. и т. д. плюс Джульетта со "склянкой с ядом", Гретхен "руки в узах", Улисс, Парис, Елена, Илнон, Геракл, Иола и... Данте.
   Какие имена! И какие атрибуты! Жалко только, что имя Клеопатры не вошло в 5 ст. хорей после "встань" -- и пришлось поместить Царицу вместе с эхидной к кому то на грудь.
   Другое заданье: похвальное слово коммунистам.
   Готово. Украшения? На этот раз приличнее из истории, т. к. в мифологии как будто параллелей нет. Впрочем -- что я. А Девкалион? Конечно, полная параллель. Итак, план готов: вступление: привет вам и слава! Обобщение и примеры -- "лабиринты", круг Пифагора, Вальдепс, Виклеф, "Гусса стан" (вероятно, не в смысле талии), пророки нового Синая, Иоанн, наконец парижские коммунары. Не все примеры одинаково удачны (напр., Пифагор -- и коммунисты), но общий трубный звук удалось получить. Я забыл о Девкалионе: вот как проводится это тонкое сравнение:
   Как в басне, из зубов дракона Возникли мощные бойцы, Бросаете в земное лоно Вы мученичества венцы.
   Читатель, ослепленный блеском эрудиции и пафоса, простит, пожалуй, и эту строфу. Правда, не совсем понятно, зачем они бросают венцы в земное лоно и какое сходство между этим бросанием венцов и возникновением бойцов? Но не в синтаксисе и грамматике дело -- лишь бы "фанфары" лишь бы furor poeticus -- и образованность.
   

Леконт де Лиль. Эринии.

   Перевод и вступительная статья М. Лозинского. Режиссерские указания В. Н. Соловьева. Эскизы декораций и костюмов А. Я. Головина. Петрополис. Петербург. 1922.
   Русский перевод трагедии Леконта де Л ил я составляет второй выпуск в серии "Памятников мирового репертуара", выходящей под редакцией проф. Д. Петрова и Я. Блоха. Первым выпуском была "Эписин или молчаливая женщина" Бен-Джонсона в переводе Е. и Р. Блоха. Намечен длинный ряд дальнейших изданий; некоторые из них уже печатаются.
   Новая коллекция и по своему заданию и по художественному выполнению достойна самого серьезного внимания. Имена редакторов, переводчиков и издателей служат порукой высокой ценности этого начинания. Каждый том снабжен краткой вступительной статьей литературного характера, иллюстрационным материалом, библиографическим указателем и, что особенно интересно -- режиссерскими заметками. Драматически произведение оказывается полно и оригинально освещенным.
   Перевод монументального создания Леконта де Лиля -- плод долгой творческой работы. Переводчик знает, что тайна очарования этой трагедии прежде всего в ее стихах. "Во всей драматической литературе Франции нет, может быть, ничего равного по великолепию стиха иным отрывкам "Эринии". И он ставит себе дерзкую цель "дать текст по возможности равноценный французскому". Этой "дерзкой" цели он достигает. Русские "Эринии" занимают место наряду с самыми совершенными образцами нашей переводной литературы. М. Лозинский сохраняет все стилистические и ритмические особенности подлинника: положение фразы в стихе, членение стиха, строение периода, образы, инструментовку и рифмы.
   В этой виртуозности, в этих невероятных tours de force никакого напряжения. При полной близости ко французскому синтаксису -- фраза остается русской, естественнонепринужденной. Интересны заметки Соловьева и его проект постановки. Эскизы Головина выразительны и строги. Книга издана "Петрополисом" со вкусом и старанием.
   

Ник. Оцуп. Град. Стихи.

Цех Поэтов. Петроград. 1921.

   О чем бы ни рассказывал Н. Оцуп -- о любви, о войне, о смерти -- все выходит веселым и занимательным. Действительность какая то несообразная, в душе -- неразбериха, все похоже не то на волшебную сказку, не то на роман приключений, но в общем все забавно и увлекательно.
   В фантастике его нет ничего зловещего, трагического: шел по улице, задумался и не знает, куда попал: не то Тучков Буян, не то Китайская Империя. Ехал на извозчике и вдруг его сдунуло в... "синий суп в звездном котле", т. е. в небо. Лошадка хлебнула "небесного пойла", и извозчик улетел, не успев дать сдачи... и в телескоп его не разглядеть. А то еще лунный гений; он никак не может ступить на торцы; возится с ним прохожий -- ничего не выходит: лунный гость валится, "как будто сделанный из ваты". Странное происшествие.
   Видит поэт женщину, торопящуюся на свидание; он уверяет ее, что сегодня слишком жарко, что любовник все равно ей изменит. Не лучше ли ей превратиться в статую. Ёму удается уговорить ее:
   
   Женщина к колонне приближается
   Под горячим золотым дождем,
   Тело, застывая, обнажается
   И прожилки мрамора на нем.
   
   Вы скажете -- этого в действительности не бывает. Вероятно у вас другое представление о действительности. Поэт видит во сне необыкновенные вещи: вот он стоит "обугленным и ветхим деревом" на вершине которого -- зеленый лист-память; вот он ходит по пустыне двугорбым верблюдом или удавом ползет в долину; вот сидит он медведем "даже медом грезит, даже лапу сунул в рот и сосет". А проснется -- решительно ничего от этого не изменяется; те же видения бывают и наяву: предметы расплываются, меняют формы, превращаются. Неподвижное разгуливает, неодушевленное разговаривает. Как тут разобраться, когда дом Вавельберга, что на Невском, точь-в-точь похож на Монблан, а "архангелы-небоскребы" Нью-Йорка ничем не хуже Гималаев. Воображение Оцупа -- жизнерадостное, полнокровное; он мыслит метафорами, так же как мы понятиями, и от его неожиданных сопоставлений умозрительная путаница во всем мироздании. Не все ли равно -- птица или аэроплан -- ведь все живое, все одинаково радуется жизни. Начнет он описывать ландшафт, смотришь, а в него попал л трамвай вместе с кондуктором. Они -- тоже природа. Кто не верит, пусть прочтет следующий "осенний пейзаж":
   Это осень, Елена! Я слешу в осеннем трамвае, Он осыпал листья билетов, И стоит кондуктор, как дерево Голое под влажным ветром.
   В этом царстве произвола -- живет вечное детство; бывают грустные и серьезные вещи: смерть, убийство, война, но может быть и это "нарочно"? Стихи о войне Оцуп кончает шаловливым вопросом:
   Кто еще из читателей "Задушевного Слова" Любит играть в солдатики?... Очень плохая игра.
   Да и как можно взаправду огорчаться, когда жизнь "природы прекрасна в жестокой правде своей", когда одна игра сменяется другой? И репертуар Оцупа неисчерпаем. Он "медведь и парижанин, царскосел, бергсонист, писатель" и многое другое. Своей добродушной непринужденностью он обезоруживает критику. Его стихи небрежны, часто прозаичны, но они не скучны -- и этого достаточно.
   

Н. Гумилев. Французские народные песни.

Издательство Петрополис. Петербург -- Берлин, 1923.

   Исключительный талант Н. Гумилева как переводчика, неоднократно отмечался в нашей критике. Его перевод "Эмалей и Камей" изысканнейшего Теофиля Готье -- верх словесного мастерства. Вольные переложения абиссинских, персидских и китайских песен -- обаятельны свежестью и Утонченной простотой. Гумилев мечтал о монументальном стиле: за "Гильгаметом" должна была последовать русская "Божественная Комедия". Французская народная песня привлекала поэта своим непереводимым своеобразием: он взялся за задание почти неосуществимое: воссоздать на русском языке лирические интонации французской песенки. Ни сюжеты -- грубые и наивные (описание местных событий, обольщении, брака, кражи и пр.), ни внешняя форма -- крайне бедная и бесцветная -- не являются их организующим началом. Одни слова заменяются другими, образы -- текучи, композиция не зафиксирована, и все же песня живет своей жизнью, индивидуальной и независимой: этот жизненный нерв -- напев; его нельзя передать: можно только показать по аналогии, создав нечто однокачественное. Гумилев почувствовал не только эту мелодическую основу песни, но и ее национальную окраску: легкость, мажорную беглость, остроту коротких кадансов. Французская песня всегда сжата: ее сухой блеск, грация и непринужденность отличают ее от широкого, унылого распева русской народной лирики. "В этих песнях, -- пишет Н. Гумилев в предисловии, -- бежит и смеется веселая, как вино, и горькая, как солнце, галльская кровь. Зубоскальство над мужчиной и галантность по отношению к женщине -- их главные темы". Переводчик подошел к материалу без ученых предрассудков: он просто опускает строки, которые не могут быть оформлены по-русски, вольно передает смысл там, где точность была бы искусственной -- но с упорной тщательностью сохраняет синтаксическую структуру строфы и ритмические деления. Слова Гумилева -- остаются русскими, приобретая особенности "галльской" речи. Простонародные выражения, поговорки и каламбуры он воспроизводит непринужденно, иногда, пожалуй, бесцеремонно, но в результате -- впечатление безыскусственности и искренности тона, делающие эти незатейливые песенки художественными. Вот, например, знаменитый Мальбруг, который в поход собрался:
   
   Воротится он к Пасхе,
   Миронтон, миронтон, миронтень,
   Воротится он к Пасхе
   Иль к Троицыну дню --
   
   и дальше: "Вот Троица проходит... Мальбруга нет, как нет. / Жена на башню всходит... До самого конца. / Ей паж оттуда виден... весь в черное одет. / Ах, паж мой, паж прекрасный, есть новости у Вас?"
   В этом почти полном совпадении ударений и пауз французского и русского текста -- большая виртуозность.
   Наивную простоту выражения, чистоту звука Гумилев находит сразу. Он преодолевает наибольшую трудность: сочетание простодушной чувствительности с непретенциозным юмором. Несмотря на русские народные словечки, дух французской песни воспроизведен превосходно.
   

Вл. Пиотровский. Полынь и звезды. Стихи.

Книгоиздательство писателей в Берлине. 1923.

   Пиотровский живет вдали от проезжей поэтической дороги; до него не долетают крики новизны, а к литературной злобе дня он невозмутимо равнодушен. Его стихи не блещут последними "достижениями"; язык его тяжеловат и чуть старомоден. Он -- одинокий, очень замкнутый и необщительный человек. К тому же он едва ли лирик: не влюблен и даже не самовлюблен. Он говорит о пустыне и о Боге -- не всегда внятно, не всегда просто, однако, в словах его -- напряжение и мука. Пустыня напоила его своей "ржавой горечью", но серафим не коснулся его уст -- и боль неизреченного заставляет его метаться в поисках слова, единственно нужного. И он говорит о бесконечно важном и торжественном на чужом, невыразительном языке. Я думаю, молчаливый юноша -- Блок понял бы его: и его молитвенный жар, и его жажду искупления, и его страстную тяжбу с Богом. Даже возвышенную туманность его выражений признал бы родственной своему "Ante lucem".
   
   Не знаю я. Но, может быть, не даром
   Пути мои запутались в дыму,
   И жизнь моя отмечена пожаром,
   И мысль моя возносится к Нему.
   
   Скорбь о родине, ширясь, заливает всю землю: вся она в предельном отчаянии жаждет чуда. И вера В. Пиотровского -- яростная и требовательная. Снова вопрошает он о слезинке ребенка и ждет оправдания немедленного. Все вопросы ставятся прямо, резко, настойчиво... немного по-детски, но в этическом пафосе поэта ни одной фальшивой ноты.
   

Евгений Шкляр. Караван. Вторая книга лирики.

Издательство "Мысль". Берлин. 1923.

   Тихий юноша бродит по литовским полям, среди "поросших травою дорогих и великих могил"; он задумчив и Мечтателен, кроток и чуть застенчив -- мягкая романтическая душа -- такая несовременная. Его стихи шелестят не громкo, нужно прислушаться. Звук чистый, но слабый -- будто далекие отклики. И голос знакомый. Лермонтов? Блок?
   Плавно скользят строки; ни остановки, ни резкого толчка. Слова крещенные великими мастерами: узнаешь без удивления; хоть все и добросовестно, а не радуешься. И образы тоже -- благородные, а почему то не тешат.
   
   А слезы -- капли дождевые
   В невыносимо-жаркий день.
   
   Автор любит восьмистишие с параллелью образа и мысли. Поэтическое "раздумье". Не запоминаются, мелькают в бледно-розовом, чуть теплом свете. Поет и о любви, и о скорби, и о вере -- почему так томно, таким ровным голосом.
   
   Дал Господь мне пылающий клирос
   В самом темном приделе души,
   
   говорит автор. Если бы увидеть хоть одну искру этого пламени! Если бы вместо размышлений об истине, мудрости, мире и красоте один взволнованный жест, одно трепетное, пусть неискусное слово!
   

Б. Эйхенбаум. Анна Ахматова.

Опыт анализа. Спб. 1923.

   Небольшая книга Эйхенбаума -- законченная, образцовая монография. Построена она отчетливо, выполнена с простым мастерством, тонкостью и вкусом. Очерк генезиса поэзии Ахматовой, содержательный в своей краткости, занимает первую главу. По-новому излагается распад символизма, литературная смута, породившая современные литературные направления. Дальнейшее развитие русской поэзии пошло двумя путями: мирная эволюция -- акмеизм; и революция -- футуризм. Расширяя понятие символизма включением в него и эстетической школы Брюсова и "прекрасной ясности" Кузмина, Эйхенбаум протестует против установившегося в критике взгляда на акмеизм, как на "преодоление" символизма. Акмеисты -- не зачинатели, а завершители движения. Они возвращаются к той эстетической позиции, на которой стоял и Анненский и от которой впоследствии сами символисты уклонились. Ахматова знаменует собой конечное достижение "модернизма". Ее стиль ощущается как канон, дальнейшее развитие которого невозможно.
   Переходя к анализу творчества Ахматовой, автор останавливается, прежде всего, на ее поэтическом синтаксисе. Лаконизм и энергия выражения -- вот основная его особенность. В ее поэзии утверждается малая форма, своего рода литературная "частушка". "Синтаксис так сжимается, что часто при глаголе отсутствует местоимение". "Сжатость и прерывистость речи делает движение фраз необыкновенно выпуклым, ощутимым". Особенной силой наделяются союзы "а", "но", "и", "только", "затем что". Тенденция к ослаблению глагола, характерная для современной поэзии вообще, резко выражена у Ахматовой. Творительный сказуемостный вместо сравнений (напр., "лежал закат костром багровым" -- вместо: "как костер багровый"), краткая форма прилагательных и причастий (напр., "каждый день по-новому тревожен"), развитие наречий за счет эпитетов -- все эти приемы усиливают выразительность фразы.
   "Установка на интонацию ощущается как основной принцип построения стиха у Ахматовой". Она любит сочетать разговорные интонации с патетическими вскрикиваниями. Часто ее стихи своим "выкликанием" и "причитанием" близки к фольклору. Слова ее обладают особой "речевой мимикой", для ее стихов важен не акустический, а артикуляционный принцип. В движении гласных намечается определенная система.
   Главным языковым приемом ее является "контрастное сочетание разговорных оооротов со славянизмами".
   К какой же поэтической школе можно причислить Ахматову? Б. Эйхенбаум отмечает влияние Баратынского, Тютчева, Анненского. В соединении этих традиций с приемами фольклора -- парадоксальный характер ее поэзии.
   У Ахматовой -- эмоция облечена сюжетом. В центре стоит образ героини лирического романа. Автобиографические детали, однако, служат только маской. "Образ делается загадочным, беспокоящим -- двоится и множится. Трогательное и возвышенное оказывается рядом с жутким, земным, простота -- со сложностью, искренность -- с хитростью и кокетством, монашеское смирение -- со страстью и ревностью".
   Исследование Эйхенбаума, не претендующее на полноту одно из лучших достижений нового литературного метода. Тонкое чувство формы, оригинальность сопоставлений и острота анализа сочетаются с большим личным вкусом. "Скромная роль" критика сыграна превосходно.
   

А. Черный. Жажда. Третья книга стихов (1914-1922).

Издание автора. Берлин. 1923.

   Фельетон в стихах -- этот жанр имеет и свою традицию и свои законы. Написан гладко, забористо -- похвалят, скажут "легкое у него перо, штиль резвый". Стихотворцу полагается быть сатириком, остроумцем, но в меру. Декадентщины не признаем! К тому же надлежит иметь и сердце... негодовать и умиляться -- тоже в меру, ибо поэзия прежде всего "лимонад". Бывают стихи и стишки. А. Черный ловко стишки пишет: без задоринки, и рифмы откуда только берутся! Так слова и текут долго, очень долго; забудешь подчас в чем дело, так убаюкают. Поэт любит природу (ну, кто из нас природы не любит!); на ее лоне он отдыхает от "современной окрошки", от всей нашей жизни, "предсмертной отрыжки". Сядет у пруда -- подробно опишет все физические явления, в нем происходящие -- и вдохновится.
   
   В воде бегут пузырики,
   Проснулись тростники,
   И в сердце, полном лирики,