Полонский Леонид Александрович
Юлий Словацкий

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Юлій Словацкій.

   Племенное сродство между народами, какъ и родственная связь между единичными людьми, служитъ поводомъ къ общенію и даетъ ключъ къ взаимному пониманію. Представители трехъ эпохъ въ исторіи литературы французской: Монтанъ, Корнейдь и В. Гюго -- могутъ послужить намъ примѣрами близкаго знанія и разумѣнія духа итальянскихъ и испанскихъ писателей во Франціи,-- условій, имѣвшихъ вліяніе на развитіе самой французской литературы. Обратное вліяніе Франціи на литературу другихъ романскихъ народовъ становится съ XVIII преобладающимъ. Въ иномъ порядкѣ постепенности и въ разныхъ степеняхъ по времени, но сходное же племенное умственное общеніе и близкое пониманіе замѣчаются въ нашемъ столѣтіи въ литературѣ нѣмецкой по отношенію къ англійской, шведской и датской. Въ Германіи ранѣе и сильнѣе, чѣмъ гдѣ-либо, сказалось вліяніе Шекспира, который тамъ же нашелъ наиболѣе обстоятельныхъ толкователей. Новѣйшіе шведскіе и датскіе писатели, внѣ скандинавскихъ странъ, дѣйствительною популярностью пользуются только въ Германіи, гдѣ въ читальняхъ они имѣютъ полное право гражданства, наравнѣ съ нѣмецкими авторами, иными читателями, пожалуй, даже не считаются за иностранцевъ.
   Естественная склонность въ познанію литературъ одноплеменныхъ народовъ, а чрезъ нее -- условій ихъ быта и содержанія умственной ихъ жизни проявляется за послѣднія лѣтъ 10--15 и въ русскомъ обществѣ собственно по отношенію къ современной беллетристикѣ польской. Литературы чешская и сербская остаются еще почти совсѣмъ неизвѣстными русской публикѣ. По произведенія современныхъ польскихъ романистовъ появляются въ русскомъ переводѣ, иногда даже въ нѣсколькихъ переводахъ, вскорѣ по выходѣ въ свѣтъ. Въ этомъ фактѣ позволительно видѣть начало полезнаго въ разномъ смыслѣ ознакомленія русскаго общества съ славянскими литературами вообще. Въ отношеніяхъ между народностями одинаково вредны какъ предубѣжденіе, такъ и иллюзія. Людямъ несвойственно признавать законнымъ или хотя бы неизбѣжнымъ того, что имъ чуждо или неясно. Съ другой стороны, та разъединенность, какая поддерживается между народами неразумѣніемъ быта и духовныхъ настроеній, создаетъ силу особыхъ спеціалистовъ-дѣльцовъ, которые, толкуя все по мѣрѣ своей надобности, могутъ прислуживаться извѣстному интересу для того, чтобы самимъ лично къ нему пристраиваться. А идущіе отъ такихъ людей кривотолки еще вреднѣе, чѣмъ полное незнаніе, такъ какъ кривотолкъ непремѣнно представляетъ собой или клевету, создающую раздраженіе, или преувеличенное обѣщаніе, вовсе не оправдываемое дѣйствительностью, нѣчто вродѣ векселя съ поддѣльною подписью. Народамъ, особенно же тѣмъ, которые поставлены въ какую-либо внѣшнюю связь, необходимо, такъ сказать, "внутренно" знать другъ друга, чтобы взаимно не требовать отъ себя невозможнаго, чтобы уяснять себѣ возможность уступокъ, но убѣдиться въ невозможности самоотреченій.
   Тамъ, гдѣ исторія создала ненависть, надо слышать ея собственный голосъ, чтобы уразумѣть, что ее питало, и нѣтъ ли возможныхъ смягченій. Тамъ, гдѣ видна одна только привѣтливость, необходимо отдавать себѣ отчетъ, каковы ея цѣль и содержаніе. Нельзя полагаться на посредниковъ по ремеслу, такъ какъ ремесло всегда преувеличиваетъ качество именно того товара, какимъ оно торгуетъ. Изъ ненависти оно сдѣлаетъ не человѣческое чувство, отчасти понятное и всегда имѣющее свои предѣлы, но нѣчто вродѣ изступленія злобной по природѣ стихіи, съ которой ничего не подѣлаешь, которой ничѣмъ не удовлетворишь. Въ привѣтливомъ отношеніи, которое необходимо предполагаетъ равное и для себя признаніе, посредничество по профессія представитъ одно только расположеніе къ послушанію, готовность къ отказу отъ всего своего, лишь бы перенять все привѣтствуемое; въ результатѣ истекающихъ отсюда ошибокъ готовый союзникъ, привѣтливо смотрѣвшій на покровителя, можетъ совсѣмъ измѣнить свое настроеніе къ безцеремонной и преувеличенной требовательности.
   И такъ, хотя изъ всей современной беллетристики другихъ славянскихъ народовъ русскому обществу извѣстны только десятка два польскихъ повѣстей и романовъ, но для начала и это хорошо, и можно даже прибавить, что съ этого именно и естественно было начать. Нѣкоторыя вещи покойнаго Крашевскаго, почти всѣ произведенія Геприка Сенкевича, нѣсколько романовъ и повѣстей г-жи Елизы Оржешко, Я на Ляма, г. Александра Свентоховскаго и двѣ-три новыхъ комедіи уже даютъ русскому читателю воз можность хоть нѣсколько ознакомиться съ бытомъ и настроеніемъ современнаго польскаго общества. Но за то обществу русскому слишкомъ мало извѣстенъ тотъ, наиболѣе выдающійся, періодъ польской литературы, который обнимаетъ собой вторую четверть нынѣшняго столѣтія и уже почти совершенно чужды періоды болѣе отдаленные. Конечно, нельзя ожидать, чтобы современные русскіе читатели интересовались представителями такъ называемаго "золотаго вѣка" польской литературы, а именно -- XVI вѣка. Но, все-таки, нѣсколько странно было читать, какъ въ иныхъ газетахъ, года два тому назадъ, по поводу одной изъ литературныхъ рѣчей В. Д. Спасовича съ нѣкимъ пренебрежительнымъ изумленіемъ упоминалось о "какомъ-то Кохановскомъ".
   Во всякомъ случаѣ, вслѣдъ за переводами выдающихся современныхъ польскихъ писателей было бы полезно нѣкоторое ознакомленіе съ тѣмъ ближайшимъ прошедшимъ, которое въ литературѣ польской соотвѣтствуетъ періоду Пушкина, Грибоѣдова, Лермонтова и Гоголя. Въ томъ періодѣ польской литературы совершенно преобладаетъ поэзія, и онъ отмѣченъ тремя яркими именами: Мицкевича, Словацкаго и Красинскаго.
   Пусть нынѣшнее литературное творчество не похоже на тогдашнее, пусть новый періодъ относится къ предшествующему какъ реализмъ къ романтизму. Но двадцатилѣтній періодъ (примѣрно 1828--1848 гг.) литературы польской, запечатлѣнный первымъ словомъ Мицкевича и послѣднимъ словомъ Красинскаго, представлялъ столь сильный подъемъ, такое богатое творчество, оказалъ столь огромное вліяніе на умственный складъ двухъ поколѣній, что, можно сказать, онъ легъ въ основу дальнѣйшаго литературнаго развитія въ Польшѣ. Прочитавъ нѣкоторыхъ новѣйшихъ беллетристовъ и оставаясь незнакомымъ съ названными первостепенными поэтами, русскій читатель, если можно такъ выразиться, будетъ и нынѣшнюю польскую литературу знать только по имени, но не съумѣетъ назвать ея по отчеству. Пусть направленіе нынче не то, но это не прерываетъ связи наслѣдственной. Дѣти обыкновенно высказываютъ иныя мнѣнія, нерѣдко дѣйствуютъ иными пріемами, чѣмъ отцы; но воспитаніе ихъ, характеръ, самыя черты лица не кажутся случайностью -- только тому, кто зналъ предшествовавшее поколѣніе.
   Изъ названныхъ трехъ поэтовъ извѣстенъ русской публикѣ наиболѣе Мицкевичъ. Мицкевичъ извѣстенъ ей хорошо, но только по силѣ дарованія, а не по содержанію, и не по тому вліянію, какое онъ оказывалъ на своихъ соотечественниковъ. Чтобы оцѣнить силу таланта Мицкевича, русскому читателю достаточно было бы уже той мѣры, какую примѣнялъ къ польскому поэту Пушкинъ. Но, сверхъ того, многія стихотворенія Мицкевича, и въ томъ числѣ поэма Валленродь, наиболѣе нравившаяся въ Россіи, часть Дѣдовъ и Панъ Тадеушъ, который нынѣ считается самымъ совершеннымъ произведеніемъ поэта, имѣются на русскомъ языкѣ въ удачныхъ, нѣкоторыя вещи даже -- въ прекрасныхъ переводахъ. Этого достаточно, чтобы судить о силѣ. Но такъ какъ Мицкевичъ не могъ быть переведенъ весь, то не получается полнаго понятія ни о его творчествѣ, ни о томъ вліяніи его на умы, которое сдѣлало его книги чѣмъ-то вродѣ Библіи для всего польскаго общества. Такое значеніе, хотя уже съ инымъ оттѣнкомъ, онѣ сохранили и до сихъ поръ. Различіе лишь въ томъ, что нынѣшняя молодежь, читая эти книги, менѣе увлекается элементомъ чудеснаго, болѣе цѣнитъ элементъ бытовой и задушевный.
   Словацкій и Красинскій малоизвѣстны русскимъ читателямъ по той самой причинѣ, въ силу которой Мицкевича они знаютъ не вполнѣ. Цѣль настоящей статьи и заключается въ томъ, чтобы познакомить съ однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ польскихъ поэтовъ, однимъ изъ главныхъ представителей той "стремительной эпохи" въ умственномъ бытѣ польскаго общества, которая совпала вмѣстѣ и съ такъ называемымъ возрожденіемъ его литературы. Настоящая статья предназначается исключительно для русскихъ читателей и не представитъ интереса для читавшихъ Словацкаго въ подлинникѣ, котораго мы ноженъ дать только сокращенную и блѣдную тѣнь. При этомъ мы, разумѣется, главное вниманіе обратимъ на драматическія произведенія Словацкаго, какъ по большему ихъ значенію въ литературѣ, такъ и по сравнительному удобству передачи драматическаго содержанія вообще.
   

I.

   "Польскіе поэты выразили въ своихъ произведеніяхъ всѣ чувства, какія питали къ своему народу; собрали и сосредоточили въ нихъ, болѣе чѣмъ кто-либо и гдѣ-либо, патріотизмъ, состраданіе, надежду и вѣру. Богъ почему они и не искали дѣйствительности, а являются болѣе всего пророками... Идею народности они понимаютъ чисто-религіознымъ образомъ". Такое опредѣленіе польской поэзіи даетъ Георгъ Брандесъ и оно, въ сущности, вѣрно относительно поэтовъ того періода, о которомъ мы говоримъ. Только для Мицкевича оно не вполнѣ точно, но совершенна примѣнимо къ Словацкому и Красинскому, да и къ той сторонѣ Мицкевича, которая всего сильнѣе дѣйствовала на современниковъ. Рядомъ съ такимъ отзывомъ о содержаніи поставимъ мимоходную замѣтку того же критика въ другомъ мѣстѣ -- о характерѣ, обусловливающемъ внѣшнюю форму польской поэзіи: "своею живостью и вкусомъ къ образности польскій народный характеръ напоминаетъ итальянскій". Приведенныя опредѣленія и замѣчаніе наиболѣе примѣнимы именно къ Словацкому. Онъ взываетъ къ борьбѣ, онъ боготворитъ картинность, онъ владѣетъ языкомъ съ такимъ мастерствомъ, что въ этомъ отношеніи его не превосходитъ ни одинъ поэтъ, и самъ такъ увлекается яркостью своего колорита, мелодичностью своего стиха, что поэзія его иногда окончательно переходитъ въ живопись и въ музыку. Мы начинаемъ съ указанія на эти характерныя черты Словацкаго потому, что, обращаясь ко вниманію русскаго читателя, мы, прежде всего, должны, во-первыхъ, просить его объ объективномъ, историческомъ отношеніи къ дѣлу, а, во-вторыхъ, пригласить его сдѣлать значительную уступку изъ той сравнительной строгости формъ, къ какой онъ привыкъ.
   Необходимо принимать въ соображеніе условія мѣста и времени. Надо вспомнить, что Пушкинъ только скорбѣлъ о томъ, что обстоятельства сдѣлали душу Мицкевича "озлобленною". Первыя стихотворенія Словацкаго появились въ 1832 году, когда эти обстоятельства стали уже совершившимся фактомъ. Уроженецъ Подоліи, сынъ профессора, Юлій Словацкій (род. въ 1809 г.) слушалъ курсъ въ Виленскомъ университетѣ уже въ то время, когда тамъ были приняты строгія мѣры. Еще ранѣе конца польской революціи 1830--31 гг. онъ эмигрировалъ и всю жизнь провелъ въ той средѣ, которая представляла собой живые осколки разбитаго корабля; они могли жить далѣе только послѣднимъ впечатлѣніемъ бури, которая никогда не миновала, которой послѣдствія они чувствовали въ настоящемъ,-- той борьбы, о продолженіи которой они мечтали въ будущемъ.
   Кромѣ этихъ, преобладавшихъ обстоятельствъ, другіе факты личной жизни Словацкаго нисколько не объясняютъ его творчества. Жизнь весьма обыкновенная, скромная не имѣетъ ничего общаго съ огнемъ и порывами его поэзіи. Въ этомъ полное- несходство съ его любимцемъ -- Байрономъ. Но противорѣчіе мѣщанской жизни возвышенному творчеству еще яснѣе отражается въ примѣрѣ Гёте. Словацкій былъ только, чтобы заимствовать уподобленіе у него же, одной изъ арфъ своего времени и своего народа. А время было исполнено событій, судьба народа была полна трагизма. Словацкій явился представителемъ такого періода, который, начавшись для всего европейскаго общества пессимизмомъ съ романтическою окраской, для польскаго общества протекъ между двумя горькими разочарованіями: 1831 и 1849 годовъ. Въ 1832 году были напечатаны первыя произведенія Словацкаго, въ 1849 году онъ умеръ. Періодъ этотъ былъ наполненъ страстнымъ протестомъ, горячими мечтаніями, дошедшими до мистицизма. Второе разочарованіе, когда февральская революція 1848 г. ничего не принесла обществу, котораго представителемъ былъ Словацкій, а съ 1849 года стала одерживать верхъ реакція, было уже убійственно для поэта. И такъ, если его внѣшняя жизнь не вмѣщала въ себѣ ничего необычайнаго, то, вѣдь, онъ жилъ внутренно не ею, но судьбою милліоновъ современныхъ и родныхъ ему страдавшихъ людей.
   Поэтъ въ такихъ условіяхъ, естественно, и становился "пророкомъ", уже по одному тому, что не было болѣе ни войска, ни вождей, а былъ только народъ, и онъ могъ имѣть предводителями только пророковъ. Болѣе полный образъ такого назначенія поэтовъ въ той средѣ и томъ времени, чѣмъ приведенное опредѣленіе датскаго критика, мы позаимствуемъ у самого автора Лиллы Венеды. Венды, кроткій, первобытный славянскій народъ, борятся съ нашествіемъ завоевателей -- лехитовъ. Вендами предводительствуютъ пѣвцы, съ арфами въ рукахъ. У самого короля вендовъ въ рукахъ не оружіе, но золотая арфа, утрата которой будетъ обозначать гибель народа. "Слышу уже, арфа идетъ, я слышу ее... Ударьте въ щиты, пусть вожди сойдутся, та пѣснь дастъ имъ безсмертіе. И всѣ, кто ее услышитъ, жить будутъ, а которые не будутъ ея слышать, тѣ помрутъ". У вендовъ, однако, были щиты, было и оружіе и они, все-таки, погибли, когда погибла золотая арфа. Каково же должно было быть значеніе поэтической арфы для народа, у котораго не оставалось ничего, кромѣ ея одной?
   Оставивъ Виленскій университетъ, Словацкій уѣхалъ въ Варшаву и поступилъ тамъ на службу, въ 1829 г., въ главную дирекцію финансовъ. Онъ былъ свидѣтелемъ варшавскаго возстанія 1830 года, а въ 1831 году уѣхалъ за границу и, будучи уже за границей, получилъ порученіе отъ революціоннаго правительства въ Лондонъ. Тамъ Словацкій былъ только проѣздомъ и въ 1832 году онъ уже издалъ въ Парижѣ первые два тома своихъ стихотвореній. Затѣмъ онъ переѣхалъ въ Женеву, гдѣ оставался до 1836 года. Средства къ жизни онъ получалъ отъ матери. Предпринявъ затѣмъ путешествіе въ Италію съ родственниками, Словацкій жилъ нѣкоторое время въ Римѣ, гдѣ сблизился съ другимъ первостепеннымъ польскимъ поэтомъ того времени, графомъ Сигизмундомъ Красинскимъ. Красинскій оказалъ на Словацкаго значительное вліяніе въ разныхъ отношеніяхъ, хорошее и дурное. Образованіе его было болѣе законченно и многосторонне, чѣмъ у Словацкаго, онъ имѣлъ характеръ, котораго Словацкому недоставало, онъ былъ мыслитель-систематикъ, въ то время какъ Словацкій былъ совершенное дитя вдохновенія,-- дитя съ необычайными способностями, но, все-таки, дитя, нерѣдко забывавшее даже, откуда вдохновеніе пришло. Красинскій первый нравственно подержалъ Словацкаго, котораго первоначальныя произведенія не были достаточно оцѣнены въ родномъ краѣ. Въ предисловіяхъ къ двумъ своимъ трагедіямъ Словацкій прямо высказалъ, что въ одномъ Красинскомъ онъ находилъ въ то время нравственную опору.
   Изучивъ итальянскій, а затѣмъ и испанскій языки, Словацкій замѣчательно вѣрно понялъ Италію, ея прошлое и ея поэтовъ. Въ сущности, по природѣ, они были ему ближе, роднѣе, чѣмъ Байронъ и Шекспиръ, которыхъ онъ, можно сказать, призвалъ себѣ въ воспріемники, между тѣмъ какъ съ Тассо, Аріосто, Петраркой, Альфіери, Парини, Уго-Фосколо и даже съ Данте его связывали прямыя узы родства. Какого же родства? Не пдеменнаго, конечно, но родства по темпераменту, по преданію и по условіямъ народнаго быта. Всѣ эти итальянцы, несмотря на свою правовѣрность, настоящіе язычники въ безусловномъ поклоненіи внѣшней красотѣ; затѣмъ была связь историческая, были вѣкй, когда все знатное польское дворянство и ученое духовенство учились въ университетахъ Падуи и Болоньи; наконецъ, Данте, Альфіери, Парини и Уго-Фосколо,-- это представители вѣковаго протеста итальянскаго народа противъ закрѣпощенія, пророки вѣковой мечты о независимости.
   Поѣздка на Востокъ (1836--37) еще расширила кругозоръ Словацкаго и дала ему новыя, взятыя изъ непосредственнаго наблюденія краски для романтическихъ картинъ. Извѣстно, что Востокъ составлялъ одинъ изъ основныхъ элементовъ романтизма, новую область, какъ бы открытую романтиками. Словацкій посѣтилъ Грецію, Египетъ, Сирію и Палестину, а по возвращеніи прожилъ еще съ лишнимъ годъ во Флоренціи. Затѣмъ, въ 1838 году, онъ снова поселился въ Парижѣ.
   

II.

   Съ Мицкевичемъ онъ познакомился еще въ 1832 году, при первомъ своемъ пребываніи въ Парижѣ. Вліяніе Мицкевича замѣтно въ нѣсколькихъ его произведеніяхъ: въ Гуго и Миндове многое напоминаетъ о Мицкевича, въ Кордіанѣ -- о второй части Дѣдовъ. Но личныя отношенія между поэтами были холодны. Словацкій открыто признавалъ Мицкевича первымъ польскимъ поэтомъ, но онъ обижался тѣмъ, что Мицкевичъ совсѣмъ молчалъ о немъ,-- Словацкій видѣлъ въ этомъ какъ, бы притязаніе Мицкевича на полное единовластіе. Трудно рѣшить, кто изъ нихъ былъ болѣе виноватъ въ такихъ отношеніяхъ. То, что Брандесъ говоритъ о "папахъ и антипапахъ", т.-е. что Словацкій хотѣлъ быть антипапой Мицкевича болѣе остроумно, чѣмъ вѣрно. "Антипапство" означало бы бунтъ съ честолюбивымъ намѣреніемъ, совершенно независимо отъ чувствъ. Между тѣмъ, есть всѣ данныя для предположенія, что отношенія могли сложиться иначе, если бы Мицкевичъ выказалъ Словацкому съ самаго начала признаніе и сочувствіе, какъ то сдѣлалъ Красинскій. Тогда, по всей вѣроятности, Словацкій, съ своею мягкою природой, подчинился бы даже руководству того, кого самъ признавалъ величайшимъ изъ польскихъ поэтовъ. Но когда Мицкевичъ сперва упорно молчалъ, а потомъ въ дѣлахъ вывелъ вотчима Словацкаго въ видѣ измѣнника, то Словацкій сталъ относиться къ нему прямо враждебно. И, однакожь, когда появился Ланъ, Словацкій пришелъ въ восхищеніе и простилъ Мицкевичу свою обиду. На пріятельской вечеринкѣ, по случаю открытія курса славянскихъ литературъ Мицкевича въ Collège de France, оба поэта обмѣнялись заявленіемъ сочувствія и импровизировали вмѣстѣ. Но разныя сплетни снова испортили дѣло, и Мицкевичъ въ самомъ своемъ курсѣ вовсе не упомянулъ о Словацкомъ, хотя разбиралъ другихъ, менѣе замѣчательныхъ современныхъ поэтовъ. Словацкаго, который былъ деистомъ и даже пантеистомъ, отвращала отъ Мицкевича и строгая набожность послѣдняго. Въ Словацкій далъ волю своей желчи и высказался саркастически о нѣкоторыхъ произведеніяхъ Мицкевича, о "литовскихъ поэтахъ", о іезуитахъ и т. п. Но затѣмъ, когда оба они увѣровали въ "откровеніе" Товіанскаго, Словацкій снова сблизился съ Мицкевичемъ.
   Различіе въ убѣжденіяхъ произвело то, что Словацкій разошелся на время и съ Красипскимъ, котораго онъ старался, но напрасно, обратить въ свою новую вѣру, т.-е. въ вѣру, проповѣдуемую Товіанскимъ. Достойно замѣчанія, что изъ троихъ первостепенныхъ поэтовъ-современниковъ устоялъ противъ мистицизма Товіанскаго тотъ, который былъ самъ метафизикъ и непосредственнымъ вліяніемъ своимъ собственно подготовилъ и въ Словацкомъ поворотъ къ отвлеченности, къ ученію о предназначеніи, къ увлеченію формулами. Примѣняя опредѣленіе Генриха Гейне, который дѣлитъ писателей по духу на "эллиновъ", почитателей красоты, и "іудеевъ", доктринеровъ и мистиковъ, мы можемъ сказать, что Словацкій по природѣ былъ чистый "эллинъ", а Красинскій -- "іудей". Мицкевичъ же, по широтѣ и гармоничности своего умственнаго склада, соединялъ въ себѣ то и другое или былъ выше того и другаго, пока не впалъ въ товіанизмъ, что уже было, вмѣстѣ, и паденіемъ его таланта. Между тѣмъ, Красинскій же, который прирожденнаго эллина, Словацкаго, до нѣкоторой степени какъ бы "обратилъ въ іудейство", самъ остался совершенно свободенъ отъ той крайности мистическаго доктринерства, какое выразилось въ Товіанскомъ, и всегда относился къ ученію послѣдняго рѣзко-отрицательно, въ то время какъ и Словацкій, и Мицкевичъ попали въ полную умственную неволю къ этому лже-пророку.
   И такъ, нельзя сказать, на чьей сторонѣ въ натянутыхъ отношеніяхъ между Словацкимъ и Мицкевичемъ было болѣе вины; надо только прибавить, что Мицкевичъ ничего не писалъ противъ Словацкаго, между тѣмъ какъ послѣдній не могъ удержаться, чтобы не выразить публично своего раздраженія. Такъ поступилъ онъ впослѣдствіи и относительно Красинскаго, въ. которомъ встрѣтилъ не холодность, а, наоборотъ, полное сочувствіе. Причиной размолвки съ Красинскимъ было несогласіе убѣжденій. Красинскій не только не внялъ обращенной къ нему въ письмахъ товіанистской проповѣди Словацкаго, на не раздѣлялъ и демократическо-революціонныхъ, стремленій, какими Словацкій увлекся подъ вліяніемъ тайнаго революціоннаго общества, образовавшагося среди польской эмиграціи во Франціи" Красинскій. былъ аристократъ не только по рожденію, но и по убѣжденію. "Толпа" ему представлялась не иначе, какъ въ смыслѣ истребительной стихіи. Въ одномъ изъ Трехъ псалмовъ онъ высказалъ прямое предостереженіе землякамъ противъ той "рѣзни", которую уже прежде изобразилъ въ Небожественной комедіи. Словацкій выступилъ противъ него въ большомъ стихотвореніи: Автору трехъ псалмовъ.
   Здѣсь Словацкій спрашиваетъ своего противника (Красинскій писалъ подъ псевдонимомъ),-- кто говорилъ о рѣзнѣ?-- и упрекаетъ его, что пугаломъ рѣзни онъ хочетъ устранить всякій новый народный порывъ, всякое движеніе. Въ глазахъ Словацкаго (въ то время уже товіанца) это -- преступленіе противъ "духа". Теорія не престающаго воплощенія духа, была несомнѣнно революціонная и Словацкій высказываетъ это: "Быть можетъ, духъ изберетъ уничтоженіе цѣлыхъ народовъ... И никто изъ могилъ не извлечетъ пользы, кромѣ исполненнаго почина движенія, кромѣ вѣчнаго революціонера,-- того духа, который проявляется подъ муками тѣлъ". Возраженіе крайне туманно. Но въ немъ есть и простые, размашистые полемическіе пріемы, какъ бы старинные, честные, открытые, срозмаха сабельные удары въ старопольскомъ поединкѣ послѣ какого-нибудь спорнаго сеймика. "Вы стоите будто скалы, произносите niepozwalam на движеніе человѣчества, вы хотите вернуть назадъ волны, идущія за волнами, обратить вспять Божьи рѣки... но кто вы?-- васъ нѣтъ уже, вы -- ничтожество". Замѣчательно, что въ началѣ этого стихотворенія формой Словацкій напоминаетъ Кондратовича, поэта позднѣйшаго времени, который именно такъ рубилъ сплеча. Наиболѣе характерно вырвавшееся у Словацкаго признаніе: "я никогда не проклиналъ движенія, я всегда понималъ пламенныхъ, потому что самъ горю". Въ этихъ двухъ стихахъ -- вся правда объ отношеніи Словацкаго къ демократической революціи, и къ байронизму, и къ мечтѣ о предназначеніи, и къ самому ученію Товіанскаго,-- однимъ словомъ, къ вещамъ совершенно несходнымъ между собою: его умъ всегда летѣлъ на огонь всюду, гдѣ его видѣлъ.
   Отношенія съ Красинскимъ потомъ поправились, какъ и съ Мицкевичемъ. Ставъ жертвой ученія Товіанскаго, Словацкій уже по принципу былъ расположенъ ко всепрощенію, да онъ и по натурѣ не былъ склоненъ къ упорной ненависти но отношенію къ единичнымъ людямъ: онъ воспламенялся быстро и прощалъ легко. Недостатокъ средствъ не позволилъ ему напечатать значительной части написаннаго, которое уже и явилось послѣ его смерти. Во второй половинѣ сороковыхъ годовъ Словацкій, подъ вліяніемъ своей новой вѣры, отрекся отъ всѣхъ ненавистей, а когда событія 1846 г. въ Галиціи показали, что до той "рѣзни", которую онъ Отрицалъ, было очень недалеко, Словацкій сильно смутился. Годъ 1848 еще прибавилъ къ его разочарованію: онъ не видѣлъ никакого просвѣта для своего народа, возстаніе соціалистовъ въ Парижѣ, подавленное Каваньякомъ, помрачило и ожиданія отъ французской республики. Словацкій совсѣмъ смирился духомъ, не любилъ вспоминать о своихъ байроновскихъ порывахъ, сдѣлался даже въ мечтахъ своихъ реалистомъ -- желалъ освобожденія въ Польшѣ крестьянъ,-- относился къ землякамъ и ко всему ему родному со снисходительностью и отцовскою привязанностью. Но до конца онъ сохранилъ мысль о борьбѣ. Въ бумагахъ его оказалось стихотвореніе, въ которомъ онъ бросаетъ взглядъ на свою жизнь: "Вы, кто зналъ меня, засвидѣтельствуйте, что я для родины пожертвовалъ молодые годы; что пока корабль держался въ бою, я не оставлялъ мачты, а когда онъ тонулъ, я съ нимъ вмѣстѣ пошелъ подъ воду". Словацкій умеръ въ Парижѣ въ началѣ 1849 г. И въ этомъ же стихотвореніи есть слѣдующіе стихи: "По, умоляю, пусть оставшіеся въ живыхъ не теряютъ надежды, пусть несутъ передъ народомъ факелъ просвѣщенія; а когда надо -- пусть по очереди идутъ на смерть, ложатся какъ камни, бросаемые Богомъ на нашъ оборонный шанецъ".
   Изъ его личной жизни намъ остается сказать нѣсколько словъ объ отношеніи Словацкаго къ женщинамъ. Влюбленъ онъ былъ въ первый разъ еще въ Вильнѣ, въ университетѣ, и, какъ водится, возвелъ эту несчастную любовь въ событіе, рѣшающее судьбу, ломающее жизнь. Въ такомъ именно смыслѣ онъ вспоминаетъ объ этомъ въ стихотвореніи Часъ раздумья, хотя тамъ же называетъ себя ребенкомъ. Эта первая любовь была важнымъ событіемъ въ его жизни только въ томъ отношеніи, что онъ ни за что не захотѣлъ оставаться долѣе въ Вильнѣ и потому не окончилъ университетскаго курса. Впослѣдствіи, въ Женевѣ, Словацкій имѣлъ сердечныя связи съ дочерью хозяйки того "пансіона", т.-е. отеля, въ которомъ онъ жилъ, но, кажется, ему нравилась въ этой швейцаркѣ только ея привязанность къ нему. Когда въ Женеву пріѣхало одно польское семейство, то Словацкій влюбился въ богатую дѣвушку, на которой не имѣлъ ни надежды, ни, вѣроятно, и мысли жениться, и такъ какъ она также была неравнодушна къ нему, то отсюда произошелъ небольшой романъ: сцены ревности со стороны швейцарки, болѣзненное сознаніе, что любимое существо онъ скоро потеряетъ; прежняя симпатія смѣнилась на ненависть, а потомъ, когда Марія уѣхала, прежнія отношенія возстановились, такъ какъ Словацкій не могъ устоять противъ искренняго чувства.
   Краткій романъ отразился, во-первыхъ, въ одномъ стихотвореніи, въ которомъ Словацкій проклиналъ свою прежнюю возлюбленную, а, во-вторыхъ, въ прелестной поэмѣ: Въ Швейцаріи. Это -- одно изъ наиболѣе художественныхъ произведеній поэта и, по безусловной красотѣ стиховъ, по. прелести описаній, богатству красокъ и необыкновенному мастерству разнообразныхъ формъ, не много имѣетъ себѣ подобнаго въ литературѣ вообще. Наконецъ, въ Италіи Словацкій имѣлъ еще начало личнаго романа, который также кончился ничѣмъ: его полюбила и ему понравилась дѣвушка изъ другаго польскаго семейства, и родители готовы были согласиться на бракъ, по желанію Анжелики, но Словацкій самъ отклонилъ, переговоры въ этомъ смыслѣ, не желая жениться на богатой. Инымъ это покажется страннымъ, а, между тѣмъ, Словацкій поступилъ благоразумно: онъ жилъ на средства матери и на скудный доходъ, какой могъ получать авторъ запрещенныхъ во всѣхъ польскихъ земляхъ (за исключеніемъ Познани) стихотвореній. И такъ, содержать жену, если бы она отказалась отъ богатства, онъ не могъ, а жить на ея средства онъ не хотѣлъ. Надо еще замѣтить, что именно въ то время Словацкій крайне нуждался; матери его было воспрещено писать ему и приняты были мѣры, чтобы она не пересылала ему денегъ.
   Юлій Словацкій имѣлъ огромное вліяніе на польскую молодежь двухъ поколѣній: вліялъ онъ независимо отъ той или другой формы, въ какой выражался тотъ огонь, которымъ онъ "горѣлъ",-- въ лирической ли поэмѣ, въ драмѣ или пѣсни; вліялъ онъ самъ. Въ настоящемъ и будущемъ главною его заслугой остается выработка техники польскаго, стиха. Въ этомъ отношеніи онъ сдѣлалъ для польскаго стиха то же, что Гюго для французскаго: умножилъ разнообразіе формъ, выковалъ и отшлифовалъ языкъ такъ, что на всѣхъ послѣдующихъ поэтахъ чувствуется перенятое у него умѣнье, техническое, такъ сказать, воспитаніе въ его шкодѣ.
   Что касается сравнительной и прочной литературной цѣнности отдѣльныхъ его произведеній и высшаго мѣста, какое онъ занялъ въ литературѣ, то надо отдать положительное предпочтеніе его творчеству драматическому, признать, что главное мѣсто онъ нашелъ именно какъ поэтъ драматическій, виднѣйшій изъ польскихъ драматурговъ. Здѣсь опять есть сходство между нимъ и В. Гюго, о которомъ мы также скажемъ, что наибольшаго совершенства онъ достигалъ въ своихъ произведеніяхъ драматическихъ. А, между тѣмъ, оба поэта были по природѣ лирики. Но гармоніи лирическихъ произведені