Свенцицкий Валентин Павлович
Проповеди (часть 3)

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   --------------------
   Публикуется С. В. Чертковым по машинописям из архивов семьи автора и о. Валерия Приходченко. Исправлены многочисленные ошибки, допущенные во всех предыдущих изданиях, включая 2013 г. Даты восстановлены по содержанию и даны по новому стилю.
   --------------------

10 сентября 1927 г.

За всенощной

   Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
   Год тому назад на меня было возложено исполнение обязанностей настоятеля храма святителя Николая Большой Крест.
   29 августа [ст. ст.] я совершал первую всенощную.
   За этой всенощной я говорил проповедь, в которой постарался указать, какой путь будет держать тот корабль, на котором я призван быть кормчим. Этот путь был мною определён как путь назад, к уставу, как путь к оцерковлению жизни, как путь создания внутреннего духовного монастыря в миру. За этот истекший год я лишь укрепился в твёрдом убеждении, что именно этот путь есть истинный путь церковный, но вместе с тем для меня ещё более уяснилась та главнейшая задача, которая лежит на этом пути. Вот об этом-то в преддверии нового начинающегося года моего здесь пастырского служения я и хочу ныне побеседовать с вами.
   Преподобный Серафим Саровский говорил: "Апостол Павел в послании к Тимофею говорит: "Пей вино вместо воды" -- и вслед за сим говорит: "Не пей вина". Здесь нужен разум. "Не умолчи, а где нужно и не воструби"".
   Вот в стяжании этого разума и лежит главная задача. Она исполнена необычайных трудностей. Назад, к уставу! Устав церковный -- церковная жизнь! Но на этом пути существует два уклона. Один -- эмансипация, свобода. Он ведёт к самочинию, церковной беспринципности и в своих крайних формах к сектантству. Другой -- рабское подчинение уставу; здесь строгое подчинение уставу вырождается в фарисейство, буквоедство, в мёртвые внешние формы церковной жизни. Где Дух Господень, там и свобода; где Церковь Христова, там строгий закон. Вот как совместить и соединить это в единое церковное служение?
   Не было монастыря более строгого, чем Оптинская пустынь, и не было монастыря, в котором был бы более свободный дух, чем там. Не было духовника более строгого, чем иеросхимонах Анатолий, и не было более свободного духом духовника, чем он.
   Как же стяжать этот разум? Как решить эту страшную, эту трудную задачу, которая встаёт перед пастырем в нашей церковной жизни? Вот если взять и отслужить службу совсем по Типикону, это было бы строгое выполнение устава, но какое бы это было буквоедство! Ну, а если отбросить устав и начать перекраивать службу по-своему, как тебе вздумается, какое бы это было беззаконие! Так же и в духовничестве. Здесь особенно трудно решить эту двойственную задачу соединения свободы и устава. Как часто руководимые хотят железной дисциплины, чтобы чувствовалась твёрдая и властная рука, которая бы руководила их жизнью, и в то же время как нужно им, чтобы собственное их свободное внутреннее делание имело простор в духовной жизни.
   Не было духовника строже иеросхимонаха Анатолия и не было духовника, который бы давал большую свободу, чем он. Для того чтобы подойти к решению этой труднейшей задачи, нужно всегда памятовать, что в жизни духовной, жизни церковной всё -- живое, что здесь жизнь должна строиться путём внутреннего роста. "Вовремя не воструби, вовремя не промолчи!"
   Здесь нужен разум, здесь должно всё вырастать из внутреннего духовного состояния и в то же время здесь не должно быть беззакония, внешней беспринципности. Всё -- устав и всё -- свобода!
   Какая трудная, непосильная для человека задача!
   И воистину она может быть решена не единой человеческой волею, а может и должна быть решена с помощью благодати Божией. Решению этой задачи посвящается посильно вся моя пастырская деятельность. Насколько мог я приблизиться к осуществлению этого главного в деле церковной жизни -- судить не мне. И когда говорю о благодати Божией, то не дерзаю сказать, что стяжал её, но утверждаю, что сия благодать в решении этой задачи пастырской даруется лишь тогда, когда мы сами устремляемся в том направлении, в котором нам нужно идти. Только тогда благодать Божия вспомоществует нам. Но всё же не может один кормчий вести весь корабль, для того чтобы был решён вопрос о внутренней свободе при строжайшем соблюдении устава, для этого все члены Церкви должны быть проникнуты единым церковным духом.
   Всякое раздражённое слово, всякое злое слово, всякое нерадение, всякое небрежение к исполнению обязанностей своих, каждое движение сердца, побуждающее служить не во благо Церкви, а лишь для своего собственного услаждения, всё нарушающее церковное благочиние, каждое наше неверное, мирское, неодухотворённое движение -- всё это накреняет корабль на сторону, всё это мешает его правильному пути. Здесь всё должно быть одухотворено и вместе с тем всё должно быть подчинено строжайшей дисциплине. Все должны видеть вдали единую цель, куда идёт церковный корабль.
   Этому мы должны служить, для этого мы должны жить!
   Господь знает, кто из нас где будет ещё через год. Господь только знает один, что будет 29 августа 1928 года.
   Но если Господь продлит жизнь, где бы я ни был, я всегда буду исповедовать свою веру, что истинный путь жизни есть путь создания монастыря в миру, путь истинной свободы и путь истинной церковности.
   Аминь.
   

11 сентября 1927 г.

За Литургией

   Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
   Ныне годовщина первой моей Литургии, отслуженной в этом храме.
   Я тогда говорил проповедь о Божественной Евхаристии. О чём же буду благовествовать и по истечении года своего пастырского здесь служения, как не о том же величайшем таинстве нашем?
   Знаю, недостаточно человеческих слов, здесь нужен язык ангельский, здесь нужно ангельское славословие. Но мы и немощными человеческими нашими устами всё же дерзаем произнести хвалу сему величайшему чуду, сему явлению милосердия Божия. Усваивается ли нами эта Божия милость, вмещает ли наше сердце это неизреченное чудо, испытываем ли мы то всегдашнее ликование, которое должно было быть в наших сердцах, если бы мы достодолжно верили, усваивали, переживали, чувствовали таинство Евхаристии?
   Ведь это есть солнце, когда кругом тьма; ведь это есть нетление, когда кругом смерть; это есть истина и правда, когда кругом зло и неправда!
   Это есть торжество любви и милосердия, это есть то чудо Божие, которое явлено нам, немощным и грешным, и которого мы являемся сопричастниками.
   Мы должны так жить, чтобы, приняв Евхаристию, всё время там, в миру, трепетать от радости явленного нам милосердия Божия и жить лишь тем, чтобы ждать, когда мы вновь сподобимся причащения Святых Тайн.
   Ведь это значит всегда быть со Христом, ведь это значит быть всегда в теснейшем, внутреннем единстве с Ним!
   Но это ли только значит?
   Это значит жить в полноте любви друг с другом, это значит утверждать Церковь Христову на земле. И это в то время, когда кругом распад, когда кругом вражда и разделение.
   Что же нас может не допустить до этого единства, когда мы причащаемся единого Тела и единой Крови Господа нашего Иисуса Христа? Грехи наши? А разве здесь праведники? Разве к Чаше подходят святые? Разве Господь не пришёл призвать погибшее к покаянию?
   Грехи наши не препятствуют единству нашему, ибо мы все приносим их сюда в покаяние Господу и очищаемся единою Его Кровию.
   Как бы ни был грешен каждый из нас, он может в единстве и любви подойти к Святой Чаше и причаститься Святых Тайн.
   Но есть одно диавольское наваждение, диавольский соблазн, есть один страшный грех, который является препятствием и для тех, кто подходит к Чаше, и для тех, кто духом участвует в совершении Божественной Евхаристии.
   Это есть вражда, это есть вражда!
   Вот это внутреннее разделение во вражде не может допустить человека ни до вкушения Евхаристии, ни до причащения духом. И как страшен диавол в этом разделении и вражде!
   Диавол редко показывает свой истинный образ, он всегда нападает, надевая некую маску.
   Так и здесь: утверждая вражду в сердцах там, в миру, и потом принося её сюда, в Церковь, он всегда облекает это в форму правоты человека. Человек начинает думать, что он был прав, когда у него возникло чувство вражды. И вот когда он утверждается в том, что основание для вражды правильно, он уже весь отдаётся чувству диавольского разделения, он не видит того, что истинная правда, которая вызвала эту вражду, была крупицей, а та неправда, которая возросла в его сердце, -- целая гора.
   Диавол так приближает к глазам его эту ничтожную крупицу правоты, что он уже не видит страшной горы вражды и гнева, которая лежит в его сердце.
   Вот чем губит нас диавол, делая христиан недостойными причащения.
   Не немощи наши, не то, в чём мы приносим покаяние, а это диавольское разделение во вражде -- вот что является препятствием для усвоения нами Святой Евхаристии.
   Да не будет между нами вражды, братие!
   Аминь.
   

13 сентября 1927 г.

За всенощной после похорон матери

   Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
   Смерть всегда переживается по-новому. Сколько людей пришлось напутствовать перед смертью, сколько людей хоронить, и каждый раз, стоя у гроба, по-новому, точно в первый раз, видишь перед собою смерть. Особенно когда это смерть близкого тебе человека.
   Глядя на лицо умершего, хочется восстановить его перед собою живым; видя перед собою лицо, измученное болезнью, состарившееся, невольно переносишься мыслью к тому времени, очень далёкому, когда оно было совсем другое, когда в нём была жизнь, когда оно было таким близким тебе.
   И потом вновь смотришь на это измождённое, чужое совсем лицо и думаешь: "Да где же то, что было тогда?"
   Но оно есть, оно не только было!
   И вспоминается, как будто во сне, когда ты был тяжко болен и ночью, очнувшись, увидел перед собою глаза, наполненные слезами... Может быть, это только приснилось?..
   Нет, это всё не только было, это всё есть.
   Но во гробе-то... во гробе лежит маленький, иссохший, совсем другой человек.
   А где же вся жизнь? Куда она ушла? Или, может быть, её не было совсем?
   Но она была и она есть!..
   И так бегут воспоминания за воспоминаниями. Встаёт образ живого человека и вся его жизнь, такая близкая, такая родная.
   И неужели всё это ушло, исчезло, уничтожено?
   Всё это есть!
   И слышу: в вагоне говорят двое, говорят не со мною, но говорят для попа. Приходится слушать.
   -- Вот ты украл. Это что же, Божья воля?
   -- Нет, это не Божья воля, разве Бог хочет, чтобы ты крал?
   -- Ну, а как же попы говорят, что ничего без воли Божией не делается? Значит, и ты украл по воле Божией. Значит, всё равно: не веруешь -- по воле Божией, и веруешь -- по воле Божией! Вот они вам голову-то и морочат!
   И встаёт вопрос: неужели у них ни у кого никогда не умирали близкие люди? Неужели никогда они не стояли перед гробом и вот так не смотрели в лицо умершего человека?
   Почему же такой нелепый вопрос может смущать и колебать веру, а такая страшная правда, как смерть, не утверждает её?
   Наше несчастье в том, что мы разыскиваем, что могло бы поколебать в нас веру, что могло бы засорить неверием наши сердца.
   И здесь услужливо помогает мир, всевозможными способами стараясь лишить нас этой правды, заронить в нас ненужные сомнения, поколебать и без того нетвёрдую веру нашу.
   Мы должны жить, всё время устремляя внутренний взор на то главное, что должно нашу веру утверждать, и тогда то, что нам кажется колеблющим её, отойдёт в сторону. И если мы иной раз не сможем ответить нашим разумом даже на действительно трудные для разума вопросы, это не будет смущать нас. Много неразрешимых тайн, и их неразрешимость не должна колебать нашей веры.
   И думаю я, стараясь не слушать этих ненужных разговоров: "Что было бы, если бы вдруг потерять веру?" Ведь это значило бы, что вся жизнь, которая прошла перед тобой, превратилась бы в ряд ни для чего не нужных сновидений.
   Ведь это значило бы, что вся она, со всеми её заботами, вот с этими слезами ночью над болящим сыном, со всеми треволнениями, скорбями и радостями, что вся она была пустым, ненужным сном, что вся она свелась бы только к этой сухонькой измученной старушке, которая лежит сейчас в гробу.
   Какой это был бы ужас, какая была бы неправда!
   И тогда ликующе в ответ на это в сердце звучит: это не так, вся эта жизнь здесь невидимо, в духе, и прошлое и будущее -- всё утверждается в едином слове "вечность".
   Вот в чём истина, вот в чём радостная, торжественная правда!
   Аминь.
   

17 сентября 1927 г.

За всенощной

   Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
   "Таково свойство добродетели -- ей удивляются даже те, кто её гонит, таково свойство зла -- его презирают даже те, кто его делает".
   Так писал св. Иоанн Златоустый епископам, находящимся в узах в эпоху арианских гонений.
   Почти в то же время, при императоре Валенте, произошло следующее событие.
   Угнетённые страшными арианскими гонениями, православные христиане отправили депутацию к императору Валенту, который был в это время в Никомидии. Выбрали семьдесят духовных мужей во главе с Урбаном, Феодором, Медимном. Они предстали перед Валентом и смело и безбоязненно свидетельствовали ему о совершающихся злодействах. Валент по внешности как будто бы сохранил некоторую терпимость к ним, сам же дал указание, чтобы они были взяты и отправлены на корабле якобы в ссылку, но чтобы корабль во время плавания был подожжён.
   И вот, как свидетельствует житие этих трёх исповедников-мучеников и многих с ними, когда корабль выплыл в море, правители тайно сошли в лодку и подожгли корабль, и, как говорит житие, он быстро плыл, гонимый ветром, и горел, как свеча.
   Вот на чём строилась, вот как созидалась Святая Православная Церковь.
   Она строилась на жертвенной любви, она строилась на дерзновенном исповедании, она строилась на мужестве, на правде, она была вся проникнута любовью ко Христу, любовью к правде, безбоязненным дерзновенным исповедничеством, мученическими жертвами.
   Никогда Святая Православная Церковь не строилась на лжи, на неправде. Никогда никакое церковное благо не проистекало от лицемерия, не покупалось ценой измены Христу, уклонением от исповедничества, от жертв, от мученичества.
   Она никогда не строилась на малодушии, она всегда была Церковью мучеников. Потому и создалась Святая Церковь, потому и явилось в мир это чудо, потому и имеет она в мире великое значение "солнца правды".
   Только то в Церкви, что соответствует основанию, на котором она создана.
   Всё лукавое, всё личное, всё малодушное, всё грязное -- всё, что есть в каждом отдельном человеке, -- всё это вне Церкви; сюда всё это может быть принесено лишь для покаяния, для очищения, для того, чтобы в этом святом месте омыться от всей грязи. Потому и радостно верующему христианину и не одиноко жить -- потому что он знает, что как бы ни был он скверен, грязен, есть такое чистое и святое место, куда он может прийти и где самой грязной и нечистой душе можно омыться, потому что есть то, что имеет силу отмывать душевную грязь.
   Вот всему этому надо научиться нам, читая жития святых. Когда нас смущают вопросы о том, так или не так надо поступать, что церковно и что нецерковно, что может привести к церковному благу и что к церковному несчастью, мы всегда должны помнить меру истинной церковности -- святость её. Если вы увидите ложь, если вы увидите малодушие, если вы увидите лукавство в основе церкви, знайте, что здесь нет истинной Христовой Православной Церкви.
   Аминь.
   

20 сентября 1927 г.

За всенощной

   Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
   Каждый год в эти дни я переношусь мыслью в маленькую белую церковь Ивановского монастыря, где покоятся останки приснопамятного отца Иоанна Кронштадтского и где Господь судил мне принять сан священника.
   Но сегодня я с особым волнением обращаюсь своею мыслью к этим воспоминаниям, ибо сегодня исполняется десять лет моего священства.
   Как это было недавно! Как это было страшно давно!
   Что же через десять лет я мог бы сказать своей пастве как некий духовный итог десятилетнего пастырства?
   Ведь нам так полезно оглядываться назад, так полезно подводить этот итог.
   Какое чувство больше всего поразило меня, когда я впервые встал у престола как пастырь?
   Это было чувство страшной ответственности. Какое великое дело быть пастырем!
   Это было новое, впервые пережитое чувство. Я знал о пастырстве, читал, готовился быть священником, но только у престола, получив в руки свои Агнца, я как будто впервые понял всю трудность того, на что я дерзал.
   Только священник может понять, какой великий крест -- пастырское служение.
   Вспоминается первая исповедь в бараке тифозных раненых. Какая ответственность перед человеческой душой!
   С какими силами, с какой немощностью, с каким опытом дерзает на это вновь рукоположенный пастырь?
   И это чувство страха, ответственности и немощности, благоговейного трепета перед величием пастырского служения лишь укреплялось с каждым шагом на этом пути.
   Всё это привело внутренне вот к тому самому важному, о чём я ныне считаю своим пастырским долгом побеседовать с вами, привело к твёрдому убеждению в необходимости самого полного оцерковления жизни.
   Только в этом оцерковлении, в этой полноте его можно найти то основание, которое необходимо на пути пастырского делания и христианского устроения души. Потребность в этой полноте оцерковления жизни прежде всего сказывается в стремлении встать на путь духовной жизни не своими личными усилиями и подвигами, а благодатными силами Церкви.
   Это оцерковление жизни нашей требует строгого соблюдения правил Церкви, касающихся нашей личной жизни.
   Необходимо молитвенное правило для каждого у себя на дому, чтобы мир, который всё время стремится захлестнуть нашу жизнь, был отгорожен этой привычкой к домашней молитве.
   Необходимо строжайшее соблюдение постов, чтобы это помогло воздвигнуть определённую, отгораживающую тебя от мирской жизни стену.
   Когда ты приходишь в день поста туда, где едят всё, тебе радостно сказать, что ты постишься, потому что ты православный христианин. И в этом чувстве церковности твоей жизни ты ощущаешь крепкое основание в деле спасения.
   Твоё оцерковление должно касаться и семьи.
   Ты непременно должен чувствовать свою семью как Церковь, ты должен постоянно проверять себя там духом церковности, чтобы мирская жизнь, которая врывается в жизнь семейную, была бы отгорожена этим оцерковлением.
   Наипаче всё это касается храма.
   Здесь всё должно быть проникнуто духом церковности: от самого высшего проявления молитвенности в храме до самого последнего движения, как будто бы не имеющего прямого отношения к молитве.
   Во всём церковность.
   Дух церковности должен проникать и всего человека, и семью, и его общественное служение.
   Так должна строиться духовная жизнь и пастыря, и мирян; ои не должны стоять на зыбкой мирской почве, где всё упование возлагается на личные силы; они должны всячески воспламенять в себе этот дух церковности, который даёт им твёрдое основание и приведёт ко спасению.
   Я в этот день всегда вспоминаю церковь Ивановского монастыря, вспоминаю и дорогу в эту церковь по грязным осенним тёмным улицам.
   Так было чудесно, так было странно с этих грязных улиц вдруг войти в белоснежный, ярко освещённый храм.
   Мирская жизнь мне представляется грязными осенними улицами, а церковная жизнь -- белоснежным храмом!
   Аминь.
   

25 сентября 1927 г.

За Литургией

   Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
   Не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир через Него спасён был.
   В чём же гибель мира, в чём же его спасение?
   Как бы ни казалось победоносным безбожие мира, оно никогда не может одержать победы, потому что перед ним стоит один враг, которого не сможет победить никакой мировой владыка, никакая земная власть: этот враг есть смерть.
   На пути торжествующего безбожия всегда будет стоять этот непобедимый враг. Размышление о смерти всегда для людей будет источником веры и истинного понимания жизни.
   От смерти никуда не денешься, не укроешься никакими призрачными достижениями науки и техники, ты ничего не поделаешь с грядущей смертью.
   В чём же гибель мира? Гибель мира в том, что он избирает сознательно путь смерти, гибель мира заключается в том, что всё в нём имеет своею основою лишь преходящее, временное начало жизни. Не преодолевая смерти верою в Бога, безбожный мир отдаёт себя во власть тлению, во власть конечному вещественному бытию. Всё, что отрывает человеческую жизнь от связи с вечностью, всё повергает её во власть смерти. Всё, что мы делали для того, чтобы усладить тело своё, вся внешняя жизнь, в которую мы столько вкладывали сил, -- всё это сразу, во единый миг при последнем вздохе человека делается ненужным; так же и вся мирская мировая жизнь делается ненужной, как только она теряет связь с вечным бытием.
   На жизни человека это заметней: здесь последний вздох у каждого перед глазами, а жизнь мира растянута на тысячелетия, и последний вздох мира где-то далеко за грядущими тысячелетиями. Но от этого ничто не изменяется по существу.
   И в 10 лет умирающий отрок, и зрелый муж, умирающий в 30-40 лет, и старец -- все одинаково с последним вздохом теряют то, что создавало на земле призрачный смысл жизни.
   Но то же можно сказать и о всём мире.
   Если этот последний вздох мира будет через многие тысячелетия, всё равно он так же сделает ни для чего не нужной прошлую историю мира, если нет иной, вечной жизни.
   Жизнь может быть только в Боге, и мир постольку живёт, поскольку он живёт в Боге: вне Бога -- смерть, и поскольку мир отделяется от Господа, он отдаёт себя во власть смерти. И спасение в том, чтобы избрать этот путь ко Господу, чтобы жить в Боге, чтобы быть сопричастниками победы Господа нашего Иисуса Христа над смертью.
   Сила, движущая мир ко спасению, -- это любовь Божия.
   Посмотрим на жизнь человека.
   Есть один великий благодатный дар, который носят на себе избранники Божии. Этот дар состоит в способности не видеть человеческих недостатков, не осуждать и видеть лишь доброе в душе ближнего.
   Если кому-либо приходилось на своём пути жизненном встречать великих старцев, тот на себе испытал эту преображающую силу любви.
   Ты чувствуешь, что перед тобою человек, который не видит твоих пороков, что он видит в твоей душе самое лучшее, что в ней есть, ты вдруг начинаешь, как бы вызванный к жизни этою любовью, ощущать сам в себе, где-то далеко в тебе, заваленное мирским хламом это лучшее.
   И вдруг ты начинаешь чувствовать жгучий стыд за свою мерзость, плачешь слезами раскаяния; вся та мерзкая жизнь твоя, которая казалась тебе как будто бы и ничего по сравнению с другими, вдруг встаёт перед тобою как страшное беззаконие.
   И всё это без единого слова обличения, всё это одною лишь любовью к тебе.
   А если это -- любовь Божия? А если это -- любовь Христова? А если это -- голгофская Жертва? А если это -- Кровь Спасителя мира, излиянная за твои грехи?
   Какой великою преображающею силою эта Любовь к нам нисходит!
   Вот что есть спасение мира!
   Голгофская любовь Божия и нам дарованная возможность по вере нашей быть её сопричастниками.
   Аминь.
   

26 сентября 1927 г.

За всенощной

   Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
   Крест Христов для погибающих юродство есть, а для нас, спасаемых, -- сила Божия.
   "О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень!"
   Не юродство ли, не безумие ли, в самом деле, поклоняться Кресту?
   Это когда народ в ярости кричал: "Распни, распни Его!" -- и потом распяли Сына Божия.
   Это тому Кресту, около которого стояли Матерь Божия и любимый ученик Иоанн, а на Кресте висел распятый Сын Божий?
   Тому Кресту, на котором, как разбойника, распяли люди Спасителя своего? Не безумие ли?
   Орудие позорнейшей казни, которой предавались самые негодные, недостойные иной смертной казни люди -- разбойники, презреннейшие из людей. Этому орудию казни поклоняться -- не юродство ли, не безумие ли, в самом деле?
   "О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень!"
   И видится нам этот Крест во всех наших жизненных скорбях. Сладце Крест сей до гроба понесём.
   Видится нам этот Крест Христов на всём многострадальном жизненном пути. Сораспинаемся Христу, когда в нас совершается борьба с нашими страстями. Когда изнемогает человек в этой брани со страстной своей, тёмной своей, плотской своей природою.
   "О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень!"
   Разве христианский путь спасения среди беснующегося и безбожного мира, где каждый шаг христианской жизни -- исповедничество, где предаётся осмеянию, поруганию и кощунству самое святое, что есть для верующей души, разве открытое, прямое и твёрдое исповедание веры не сораспятие есть Христу?
   И разве там, в конце жизненного пути нашего, нам не видится этот Животворящий Крест Господень?
   Мы поклоняемся Животворящему Кресту Господню, потому что он воистину Животворящий есть Крест. Ибо это позорнейшее орудие казни, когда потекла по нему пролиянная за спасение мира Кровь Господа нашего Иисуса Христа, -- это позорнейшее орудие казни стало источником жизни вечной. Для погибающих Крест -- юродство и безумие, ибо погибающие сознательно выбрали путь смерти. Торжествуют, что признали себя рабами тления и смерти, а на всю жизнь свою положили эту страшную печать, выбрали сознательно тот путь, в конце которого -- открытая яма, куда должен лечь человек, жизнь которого лишена высшего смысла. Эти сознательно поклонившиеся смерти и тлению, выбравшие тот путь, на котором вся жизнь превращается в безумное, ни для чего не нужное бесовское наваждение, -- для них Крест юродство есть, безумие есть, а для нас, спасаемых, -- сила Божия. Ибо мы веруем, что этим Животворящим Крестом побеждена власть смерти, этим Крестом открыта дверь той тюрьмы, в которую был заточён человек, приговорённый к казни смертной.
   Если вы хотите со всей ясностью понять, что даёт верующей душе Крест Христов, вы должны со всей ясностью пережить, что значит быть приговорённым к смертной казни и получить прощение. Ведь они-то признают себя пленниками и рабами смерти, и для них что есть жизнь, как не ожидание этой смертной казни, от которой не уйдёт ни один человек, самый гордый, самый сильный, самый ничтожный. Эта смертная казнь, возвеличенная безбожием и сделавшаяся его идолом, его поработителем, для неё -- вся жизнь, вся бесовская жизнь мирская.
   И вдруг в эту темницу, где заточены люди, добровольно предающие себя на казнь смертную, -- вдруг дверь распахнулась, вдруг свобода загорелась, вдруг о вечной жизни возвещается.
   Это чудо, эту радость, эту победу совершил для нас Крест Христов.
   "О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень!"
   Аминь.
   

27 сентября 1927 г.

День всемирного Воздвижения Животворящего Креста Господня

   Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
   Восставим пред собою, что заповедал нам Спаситель о Кресте: "Если кто хочет идти за Мной, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною" (Мф. 16, 24).
   Вот заповедь Спасителя нашего о крестоношении. Отвергнись себя, прежде чем взять на себя крест Христов. Это значит -- перестань класть в основу жизни свои земные интересы, свою человечес