Вересаев Викентий Викентьевич
В. Вересаев. Живая жизнь. Часть I. О Достоевском и Толстом. М. 1911

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   
   В. Вересаевъ. Живая жизнь. Часть I. О Достоевскомъ и Толстомъ. М. 1911.
   Книга эта -- систематическій сводъ замѣтокъ, которыми г. Вересаевъ отзывался -- быть можетъ, на самыхъ поляхъ читаемыхъ книгъ -- мыслямъ Достоевскаго и Толстого, когда изучалъ ихъ произведенія. Такъ какъ замѣтки принадлежатъ карандашу писателя умнаго, талантливаго, внимательнаго, вдумчиваго, со вкусомъ, то, въ огромномъ большинствѣ, онѣ очень интересны. Если онѣ не говорятъ читателю ничего особенно новаго, то помогаютъ ему формулировать прежнюю свою начитанность по Толстому и Достоевскому въ стройные тезисы, выстроенные очень логически изъ афоризмовъ очень мѣткихъ, яркихъ, опредѣленныхъ. Систематическія цитаты изъ Достоевскаго и Толстого слагаютъ превосходный конспектъ художественнаго творчества ихъ обоихъ, по которому легко возстановляются въ начитанной памяти обѣ великія литературныя громады, завѣщанныя русскимъ девятнадцатымъ вѣкомъ міру вѣка двадцатаго. Симпатична необыкновенная простота г. Вересаева, домашняя уютность его разсужденій -- не мудрствующаго лукаво, разговора по душамъ о любимыхъ авторахъ, безъ фразъ и чрезмѣрно высокихъ и тонкихъ претензій. Просто до наивности и самое строеніе книги. Достаточно прочитать оглавленіе, чтобы имѣть понятіе объ ея содержаніи и цѣляхъ:
   I. "Человѣкъ проклятъ" (О Достоевскомъ).
   II. "Да здравствуетъ весь міръ!" (О Львѣ Толстомъ).
   III. Противоположные.
   Это уже не первая попытка сложить Аримана русскаго съ Ормуздомъ и ихъ борющимся двусоставнымъ единствомъ опредѣлить жизнь. Но г. Вересаевъ выгодно отличается отъ своихъ предшественниковъ ясностью, съ которою онъ самъ понимаетъ то, что въ Достоевскомъ и Толстомъ прочиталъ, и толковостью, съ которою онъ умѣетъ освѣтить другимъ и это же вотъ самое, имъ прочитанное, и все, что онъ по этому поводу продумалъ. Затѣмъ пріятно видѣть, что огромное уваженіе къ Достоевскому и Толстому не переходитъ въ г. Вересаевѣ въ истерическое идолопоклонство, что "ipse d'ixit", для него, не аргументъ. Л. Н. Толстой добрыя сорокъ лѣтъ комментировалъ свою жизнь и творчество, уча и наставляя общество, какъ его надо понимать, то есть -- какъ онъ желаетъ быть понимаемымъ. У г. Вересаева достаточно мужества, чтобы не принять отъ Толстого ключей къ его царству -- онъ идетъ со своими ключами и очень часто замки отмыкаются ими куда легче и проще, чѣмъ толстовскими. Превосходно выяснилъ г. Вересаевъ основной элементъ толстовской науки и творчества: великую всепроницающую жизнерадость, глубочайшее животное чутье, первобытный инстинктъ жизни. Эти силы никакъ не могли смириться въ Толстомъ и войти, какъ въ футляръ, въ то "памятованіе смерти", что внушалъ Левъ Николаевичъ и себѣ самому, и ученикамъ своимъ, какъ долгъ, источникъ и методъ религіознаго сознанія. Совершенно справедливую антитезу строитъ г. Вересаевъ въ главѣ "Memento more" -- послѣ замѣтокъ о "Смерти Ивана Ильича":
   "Въ предисловіи къ отрывкамъ изъ дневника Аміеля Толстой, горячо восхваляя этотъ дневникъ, пишетъ: "Въ продолженіе всѣхъ тридцати лѣтъ своего дневника Аміель чувствуетъ то, что мы всѣ такъ старательно забываемъ,-- то, что мы всѣ приговорены къ смерти, и казнь наша только отсрочена".
   Толстой-проповѣдникъ все время весьма озабоченъ тѣмъ, чтобы побольше напугать насъ смертью, чтобы мы ходили въ жизни, какъ приговоренные къ смертной казни. Помни о смерти! Помни о смерти! Если ты всегда будешь помнить о ней, тебѣ будетъ легко и радостно "жить по-Божьи". А жить по-Божьи значитъ -- "отрекаться отъ всѣхъ утѣхъ жизни, трудиться, смиряться, терпѣть и быть милостивыми" ("Исповѣдь"). Отсѣкай отъ себя жизнь, умерщвляй ее, и смерть перестанетъ быть страшной. Смерть попирается смертью.
   Но, слава Богу, кромѣ Аміеля и проповѣдника-Толстого, мы имѣемъ еще и Толстого-художника. И одно слово этого художника тяжелѣе и полноцѣннѣе, чѣмъ многіе томы тѣхъ двухъ писателей. Художникъ же этотъ говоритъ:
   Не смертью попирается смерть, а жизнью. Не то помни, что нужно умирать, а помни, что нужно жить. Если есть жизнь,-- то "кончена смерть, ея нѣтъ больше".
   Г. Вересаевъ противопоставляетъ Достоевскому, какъ природному трагику, полную, органическую неспособность Толстого къ трагическому счету съ жизнью и любопытно подтверждаетъ это положеніе ссылкою на личный свой разговоръ съ Толстымъ:
   Въ августѣ 1903 года у меня была въ Ясной Полянѣ одна бесѣда съ Толстымъ, и тогда она меня очень поразила. Разговоръ зашелъ объ этомъ самомъ трагизмѣ,-- когда человѣкъ сознаетъ, что, скажемъ, счастье любви есть высшее счастье, но онъ неспособенъ отдаться ему, нѣтъ въ немъ этой любви, которая единственно даетъ счастье.
   Толстой въ недоумѣніи пожалъ плечами.
   "-- Не понимаю васъ. Если человѣкъ понялъ, что счастье въ любви, то онъ и будетъ жить въ любви. Если я стою въ темной комнатѣ и вижу въ сосѣдней комнатѣ свѣтъ, и мнѣ нуженъ свѣтъ,--.то какъ же я не пойду туда, гдѣ свѣтъ?
   "-- Левъ Николаевичъ, вѣдь на вашихъ же всѣхъ герояхъ видно, что это не такъ просто. Оленинъ, Левинъ, Нехлюдовъ очень ясно видятъ, гдѣ свѣтъ, однако не въ силахъ пойти къ нему.
   Но Толстой только разводилъ руками. Видно было, что онъ искренно хочетъ понять этотъ самый "трагизмъ", выспрашивалъ, слушалъ внимательно и серьезно.
   "-- Простите меня, не понимаю!
   Самое же слово "трагизмъ", видимо, рѣзало его ухо, какъ визгъ стекла подъ желѣзомъ. По губамъ пронеслась насмѣшка.
   "-- Трагизмъ!... Бывало, Тургеневъ пріѣдетъ, и тоже все: трагнизмъ, траги-измъ...
   И такъ онъ это слово сказалъ, что гдѣ-то въ душѣ стало совѣстно за себя, и шевельнулся странный, нелѣпый вопросъ: "да полно, существуетъ ли вправду какой-нибудь въ жизни трагизмъ?"
   Г. Вересаевъ совершенно справедливо указываетъ на слабость, неестественность, книжническую сухость "добродѣтельныхъ мертвецовъ" въ учительныхъ разсказахъ Л. Н. Толстого, вродѣ "Ходите въ свѣтѣ, пока есть свѣтъ". Онъ, въ этомъ случаѣ, настаиваетъ на томъ, что опять мы присутствуемъ при тайной борьбѣ раздвоенія, когда геніальный художникъ не понимаетъ проповѣдника и не хочетъ ему помочь въ задачѣ, которую, по инстинкту, почитаетъ естественною. По мнѣнію г. Вересаева,
   "И еще есть у Толстого разрядъ мертвецовъ. Это -- люди, смыслъ жизни видящіе спеціально въ любви и самоотреченіи. Какъ это странно звучитъ въ примѣненіи къ Толстому, такъ упорно и настойчиво проповѣдующему именно любовь и самоотреченіе! И однако это такъ.
   Толстой-художникъ прямо не въ состояніи понять, какъ можетъ самоотреченіе совмѣщаться съ живою жизнью. Только полно и широко живущій человѣкъ способенъ у него къ дѣйствительной, ненадсадной любви и самопожертвованію. Если же нѣтъ въ душѣ широкой жизни, если человѣкъ, чтобъ любить другихъ, старается "забыть себя",-- то и сама любовь становится раздражающе-вялой, скучной и малоцѣнной. Наташа Ростова говорить про Соню: "Имущему дается, а у неимущаго отнимается. Она -- неимущій. Въ ней нѣтъ, можетъ быть, эгоизма,.-- и у нея все отнялось. Она пустоцвѣтъ".
   Въ томъ же разговорѣ съ Толстымъ, о которомъ я упоминалъ, въ томъ же спорѣ о "счастьѣ въ любви", я разсказалъ Льву Николаевичу случай съ одной моей знакомой: медленно, вѣрно и безповоротно она губила себя, сама валила себя въ могилу, чтобы удержать отъ паденія въ могилу другого человѣка,-- все равно, обреченнаго жизнью. Хрупкое свое здоровье, любимое дѣло, самыя дорогія свои привязанности,-- все она отдала безоглядно, далекая даже отъ мысли спросить себя, стоитъ ли дѣло такихъ жертвъ. Разсказалъ я этотъ случай въ наивномъ предположеніи, что онъ особенно будетъ близокъ душѣ Толстого: вѣдь онъ такъ настойчиво учить, что истинная любовь не знаетъ и не хочетъ знать о результатахъ своей дѣятельности; вѣдь онъ съ такимъ умиленіемъ разсказываетъ легенду, какъ Будда своимъ тѣломъ накормилъ голодную тигрицу съ дѣтенышами.
   И вдругъ,-- вдругъ я увидѣлъ: лицо Толстого нетерпѣливо и почти страдальчески сморщилось, какъ будто ему нечѣмъ стало дышать. Онъ повелъ плечами и тихо воскликнулъ:
   -- Богъ знаетъ, что такое!
   Я былъ въ полномъ недоумѣніи. Но теперь я понимаю. Это Наташа возмутилась въ его душѣ и сказала про самоотверженную дѣвушку; "Она -- неимущій; въ ней нѣтъ эгоизма,-- и любовь ея пустоцвѣтна". И теперь для меня совершенно несомнѣнно: если бы въ жизни Толстой увидѣлъ упадочника-индуса, отдающаго себя на кормъ голодной тигрицѣ,-- онъ почувствовалъ бы въ этомъ только величайшее поруганіе жизни, и ему стало бы душно, какъ въ гробу подъ землей".
   Г. Вересаевъ недаромъ побывалъ у Толстого. Своимъ художественнымъ чутьемъ и умною наблюдательностью онъ умѣлъ извлечь изъ великаго старца гораздо болѣе характерныхъ и толкующихъ чертъ, чѣмъ многіе, наблюдавшіе Толстого денно и нощно, записывавшіе каждое его слово, фотографировавшіе или зарисовывавшіе каждый его жестъ. Толстой у Вересаева -- какъ живой. Между тѣмъ, г. Вересаевъ, на протяженіи всей книги, всего лишь три раза прибѣгаетъ къ личнымъ впечатлѣніямъ отъ Толстого. Два примѣра мы уже видѣли. Третій таковъ:
   "Во время той же бесѣды, о которой я разсказывалъ, Толстой заговорилъ о присланной ему Мечниковымъ книгѣ его "Essai de la nhilosophie optimiste". Съ негодованіемъ и насмѣшкой онъ говорилъ о книгѣ, о "невѣжествѣ", проявляемомъ въ ней Мечниковымъ.
   -- Онъ, профессоръ Мечниковъ, хочетъ... исправлять природу! Онъ лучше природы знаетъ, что намъ нужно и что не нужно! У китайцевъ есть слово --."ту". Это значитъ -- уваженіе. Уваженіе не къ кому-нибудь, не за что-нибудь, а просто уваженіе, уваженіе ко всему за все. Уваженіе вотъ къ этому лопуху у частокола за то, что онъ растетъ, къ облачку на небѣ, къ этой грязной, съ водою въ колеяхъ, дорогѣ.. Когда мы, наконецъ, научимся этому уваженію къ жизни?
   Природы съ ея колебаніемъ и противоборствомъ разнорѣчивыхъ устремленій, съ дисгармоническою несогласованностью и болѣзненными уклоненіями ея инстинктовъ,-- такой природы для Толстого не существуетъ. Она всегда блага, всегда божественно-мудра,-- тою глубокою мудростью, которой умъ человѣческій не долженъ дерзать даже касаться. Исправлять природу, пытаться направить ее по своему человѣческому разумѣнію.--. это для Толстого такое же смѣшное безуміе, какъ если бы человѣкъ, желая улучшить форму цвѣтка, сталъ вывертывать его изъ бутона и по своему вкусу обрѣзывать лепестки".
   Параллель Ормузда съ Ариманомъ г. Вересаевъ завершаетъ сплетеніемъ ихъ гдѣ то въ безконечности. Встрѣчу Толстого съ Достоевскимъ онъ предуказуетъ въ утопіи "Сонъ смѣшного человѣка", разсказѣ Достоевскаго, но написанномъ по толстовски: съ толстовскою вѣрою, съ толстовскими надеждами на счастливое переустройство жизни простою работою всечеловѣческой любви... Но тутъ г. Вересаевъ довольно неожиданно обращается въ пессимиста и дѣлаетъ въ сторону Аримана учтивый поклонъ, а Ормузду посылаетъ снисходительно-ироническую улыбку.
   "Если въ пониманіи человѣка правъ Толстой, то дѣло, дѣйствительно, просто: нужно только вызвать на свѣтъ ту силу жизни, которая безчисленными ключами бьетъ въ нѣдрахъ человѣчества. Но если правъ Достоевскій,-- а самый фактъ существованія его показываетъ, что, по крайней мѣрѣ, до извѣстной степени правъ онъ, то дѣло очень и очень не просто. Въ мертвыхъ и безплодныхъ нѣдрахъ человѣчества только чуть сочатся вялыя струйки жизни, ничего изъ этихъ нѣдръ не вызовешь Силу жизни человѣчеству предстоитъ еще добывать. А это -- задача огромная и безмѣрно-трудная".
   Выводъ, сказать правду, не густой для книги, столь остроумной на 212 страницахъ. Впрочемъ, трудъ г. Вересаева не конченъ. Готовится къ печати вторая часть "живой жизни"1--"Аполлонъ и Діонисъ" (О Ницше). Можетъ быть, тамъ талантливый авторъ и рѣшитъ, кто правъ, и отвѣтитъ на свои "если" съ большею опредѣленностью. Покуда же онъ покидаетъ читателя совершенно въ тѣхъ же сомнѣніяхъ, предъ которыми нѣкогда спасовалъ ангелъ-хранитель Беранжерова нищаго:
   
   Do l'enfer serai je habitant,
   Ou dro'it au ciel veut-on que j`aille?
   Oui, dit lange; ou bien non; pourtant
   Crois moi, tire à la courte-paille.

"Современникъ", кн. III, 1911

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru