Волынский Аким Львович
Литературные заметки

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Два вступительных замечания.- Критические статьи: Пушкин, Гоголь и др.- Значение Пушкина.- Неверный взгляд на Гоголя.- Завещание.- Авторская Исповедь.- Выбранные места из Переписки с друзьями (Сочинения H. В. Гоголя, под редакциею Н. Тихонравова, т. IV).- Критические отзывы Белинскаго, кн. П. А. Вяземского, П. Я. Чаадаева, Жуковского и гр. Льва Толстого.

   

ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ.

Два вступительныхъ замѣчанія.-- Критическія статьи: Пушкинъ, Гоголь и др.-- Значеніе Пушкина.-- Невѣрный взглядъ на Гоголя.-- Завѣщаніе.-- Авторская Исповѣдь.-- Выбранныя мѣста изъ Переписки съ друзьями (Сочиненія H. В. Гоголя, подъ редакціею Н. Тихонравова, т. IV).-- Критическіе отзывы Бѣлинскаго, кн. П. А. Вяземскаго, П. Я. Чаадаева, Жуковскаго и гр. Льва Толстого.

I.

   Два предварительныхъ замѣчанія. Теоретическіе принципы, отъ которыхъ отправляются наши сужденія, радикально расходятся съ тѣми принципами, которые усвоены русскою реалистическою критикою послѣднихъ десятилѣтій. Почти на каждомъ тагу намъ приходится вступать въ споръ съ эстетическими и философскими теоріями, имѣющими въ Россіи своихъ прославленныхъ носителей и горячихъ защитниковъ. Изъ мѣсяца въ мѣсяцъ приходится поставлять на видъ, съ возможною отчетливостью, все различіе сужденій и оцѣнокъ, основанныхъ на противоположныхъ отвлеченныхъ теоремахъ. И вотъ вопросъ, на который пора дать отвѣтъ -- ясный, категорическій, открытый: слѣдуетъ-ли бороться съ людьми, которые желали и желаютъ добра своей странѣ, изъ-за теоретическаго разногласія въ вопросахъ научныхъ, философскихъ, эстетическихъ? Слѣдуетъ-ли бороться съ тѣми, съ которыми не расходишься въ вопросахъ практическихъ, гражданскихъ, жизненныхъ, изъ-за того, что расходишься съ ними въ пониманіи тѣхъ путей, которые ведутъ къ добру? Да, слѣдуетъ. Въ мірѣ нѣтъ ничего выше отвлеченной истины, которая одна даетъ людямъ полное и всестороннее благо, положительные критеріи добра и зла, одна вооружаетъ человѣка отвагою, героизмомъ, терпѣніемъ. Недостаточно для человѣка сходиться съ людьми на одномъ только узкомъ поприщѣ жизненной порядочности и считать своимъ единомышленникомъ всякаго,, кто только предъявляетъ къ обществу, къ данному историческому порядку вещей одинаковыя съ нимъ практическія требованія. Солидарность, основанная только на практическомъ единомысліи, не прочна, не глубока, не имѣетъ серьезной будущности, ибо практическое единомысліе должно быть выраженіемъ одного и того-же философскаго міросозерцанія, однихъ и тѣхъ-же отвлеченныхъ понятіи. Скажите мнѣ, но имя чего вы желаете людямъ добра, и я скажу вамъ, могу-ли я быть вашимъ товарищемъ, другомъ, помощникомъ. Скажите мнѣ, что вы думаете о человѣческой жизни вообще, о философіи, о религіи, о красотѣ, и я скажу вамъ, другъ-ли я вамъ, или нѣтъ. Сходиться съ людьми нужно, прежде всего, на поприщѣ отвлеченныхъ идей и понятій: здѣсь животворящее начало для всякой работы, для гражданской дѣятельности на пользу окружающихъ насъ людей. Когда вы боретесь съ кѣмъ бы то ни было изъ-за различія въ философскихъ убѣжденіяхъ, вы исполняете свою прямую человѣческую обязанность, свой долгъ передъ тѣмъ высшимъ началомъ, отъ котораго произошли и къ которому раньше или позже вернетесь. Предъ вами человѣкъ, имѣющій извѣстныя заслуги въ исторіи своего народа: онъ мужественно, самоотверженно боролся за успѣхи страны, онъ умеръ героемъ на полѣ сраженія, но вы видите въ его литературныхъ произведеніяхъ рядъ логическихъ ошибокъ, фальшивыхъ, теоремъ, несостоятельную философскую доктрину -- и вотъ вы должны громогласно заявить свое мнѣніе, свое несочувствіе теоретическимъ убѣжденіямъ этого мужественнаго и доблестнаго человѣка. Отъ ложныхъ положеній люди выходятъ на яѣрную практическую дорогу только случайно, по ошибкѣ: невѣрная теорія, по общему правилу, должна дать печальные, грустные выводы, должна породить грубый практическій эгоизмъ въ тѣхъ самыхъ случаяхъ, въ которыхъ теорія вѣрная, свѣтлая, возвышенная должна непремѣнно вызвать человѣка на путь добра и справедливости. Ошибки писателя, говорилъ Жуковскій, не извиняются его человѣческими добродѣтелями. Нельзя подъ флагомъ патріотизма проводить въ общество ложные взгляды на природу, на искусство, на литературу, ибо теоретическія ошибки задерживаютъ развитіе людей и тѣмъ становятся препятствіемъ для успѣховъ практическихъ, государственныхъ, соціальныхъ...
   Но насъ могутъ спросить: есть ли необходимость бороться во что бы то ни стало съ утилитарною реалистическою критикой, съ эстетическими и философскими взглядами этихъ людей? Есть-ли крайняя нужда въ такой полемикѣ въ настоящую минуту, при данныхъ условіяхъ жизни? Да, есть: эта борьба необходима теперь потому, что её нельзя откладывать ни на минуту... Если отвлеченныя понятія, господствующія въ русской журналистикѣ и въ русской жизни, ложны, несостоятельны, не обоснованы достаточными логическими доказательствами, то слѣдуетъ немедленно же приступить къ ихъ всестороннему обсужденію, не щадя ничьихъ личныхъ самолюбій и затверженныхъ симпатій. Буржуазный утилитаризмъ въ жизни, грубо реалистическіе принципы въ литературѣ представляютъ громадную и притомъ господствующую въ русскомъ обществѣ силу, съ которой приходится бороться еще потому, что она сама считаетъ себя неприкосновенною, непогрѣшимою и, прикрываясь жизненными интересами, претендуетъ на авторитетную роль въ вопросахъ теоретическихъ, философскихъ. Реалистическія теоріи еще пользуются въ Россіи большимъ успѣхомъ и, ведя борьбу съ ними, борешься именно съ тѣмъ зломъ, къ которому причастно такое огромное множество русскихъ людей.
   Изъ временъ прошедшихъ мы извлекаемъ то, что имѣло роковое вліяніе на исторію русскаго просвѣщенія. Въ воображеніи проносятся свѣтлыя имена нѣсколькихъ замѣчательныхъ журнальныхъ подвижниковъ. Надъ раскрытыми страницами старыхъ журналовъ витаютъ печальныя тѣни людей, которые любили страстно, вдохновенно то, что считали истиной, предъ чѣмъ въ энтузіазмѣ преклоняли свои колѣни, чему готовы были отдать всѣ свои силы. Но отъ ветхихъ, пожелтѣвшихъ альманаховъ взоръ устремляется впередъ, жадно ища вѣрныхъ исходовъ изъ современной нравственной и умственной сумятицы. Литература жаждетъ обновленія, притока свѣжихъ силъ, смѣлой умственной иниціативы, свободной критики того, что кажется ошибкой безпристрастному уму. Литература не можетъ стоять на одномъ мѣстѣ, и въ критикѣ стараго, прошедшихъ дѣлъ журналистики она всегда находила матеріалъ для дальнѣйшаго прогрессивнаго развитія...
   Вотъ тѣ два замѣчанія, которыя мы считали долгомъ предпослать разбору статей, написанныхъ однимъ изъ самыхъ вліятельныхъ критиковъ одного изъ лучшихъ русскихъ журналовъ, вышедшихъ теперь отдѣльнымъ изданіемъ подъ названіемъ "Критическія статьи" и представляющихъ, во всякомъ случаѣ, огромный и живой интересъ.
   

II.

   Въ статьѣ о Пушкинѣ авторъ приводить въ извлеченіи главнѣйшія мнѣнія, которыя были высказаны критиками при жизни поэта и вскорѣ послѣ его смерти. Трудно не согласиться, говоритъ онъ, что и при жизни Пушкина его произведенія были оцѣниваемы не голословно, не пошло, не мелочно. Но критика, современная Пушкину, не будучи лишена ни смысла, иногда прекраснаго, ни проницательности, иногда очень мѣткой, уступаетъ однако по глубинѣ содержанія критикѣ послѣдующаго времени. Она была только приготовительною ступенью къ тѣмъ критическимъ взглядамъ, которые должны быть признаны окончательными, разъ на всегда рѣшившими вопросъ о достоинствахъ и значеніи поэзіи Пушкина...
   Присмотримся къ той новой критикѣ, на которой основано собственное сужденіе автора статей, вошедшихъ въ настоящую книгу.
   Она говорила слѣдующее. Много творческихъ тайнъ унесъ съ собою въ раннюю могилу могучій поэтическій духъ Пушкина, но не тайну своего нравственнаго развитія, которое, безъ всякаго сомнѣнія, уже не обѣщало новой литературной эпохи. Пушкинъ "былъ призванъ быть" первымъ поэтомъ -- художникомъ въ русской литературѣ. Читая Гомера, вы видите возможную полноту художественнаго совершенства, которая однако не поглощаетъ вашего вниманія: васъ болѣе всего поражаетъ и занимаетъ разлитое въ поэзіи Гомера древне-эллинское міросозерцаніе и самый этотъ древне-эллинскій міръ. Въ Шекспирѣ васъ тоже останавливаетъ не художникъ, а глубокій психологъ, "мірообъемлющій созерцатель". Въ поэзіи Байрона вашу душу, прежде всего, обойметъ ужасомъ удивленія колоссальная личность поэта, титаническая смѣлость и гордость его чувствъ и мыслей. Въ Пушкинѣ, напротивъ того, вы видите постоянно художника, "призваннаго для искусства", исполненнаго любви ко всему прекрасному, любящаго все, и потому терпимаго ко всему. Его назначеніе было усвоить русской землѣ поэзію, какъ искусство, такъ чтобы русская поэзія имѣла потомъ возможность быть выраженіемъ всякаго направленія, всякаго міросозерцанія. "Явись теперь на Руси поэтъ, который былъ-бы неизмѣримо выше Пушкина, его появленіе не могло-бы надѣлать столько шума, возбудить такой общій неслыханный энтузіазмъ, потому что послѣ Пушкина поэзія уже не невиданная, не неслыханная вещь. И потому-же самому теперь уже слишкомъ слабый успѣхъ моѣ-бы получить поэтъ, который, не уступая Пушкину въ талантѣ, даже превосходя ею въ этомъ отношеніи, былъ-бы, подобно ему, преимущественно художникомъ". Первыя поэмы и лирическія стихотворенія Пушкина были для него рядомъ поэтическихъ тріумфовъ. но какъ только въ поэтѣ "начало устанавливаться броженіе кипучей молодости", къ нему стали охладѣвать. Его наиболѣе зрѣлыя, глубокія и прекрасныя созданія были приняты публикою холодно, а критиками оскорбительно. Время шло впередъ, а съ нимъ шла впередъ и жизнь, порождая новыя явленія. Общество русское съ невольнымъ удивленіемъ обратило взоры на новаго поэта, смѣло и гордо открывавшаго ему новыя стороны жизни и искусства. Лермонтовъ призванъ былъ выразить собою и удовлетворить своею поэзіею несравненно высшее, по своимъ требованіямъ и своему характеру, время, чѣмъ то, котораго выраженіемъ была поэзія Пушкина. Другой поэтъ, Гоголь, подарилъ публику такимъ твореніемъ, которое должно составить эпоху и въ лѣтописяхъ литературы и въ лѣтописяхъ развитія общественнаго сознанія. "Все это было безмолвною, фактическою философіею самой жизни и самого времени для разрѣшенія вопроса о Пушкинѣ"...
   Всѣ эти соображенія авторъ Критическихъ статей резюмируетъ въ немногихъ словахъ. Во-первыхъ, Пушкинъ далъ намъ первыя художественныя произведенія на родномъ языкѣ, и на этомъ главнымъ образомъ и основанъ его громадный успѣхъ въ современномъ ему русскомъ обществѣ. Во-вторыхъ, послѣдующія произведенія Пушкина, не представляя уже интереса первыхъ даровъ поэзіи русскому обществу, не могли возбуждать энтузіазма, который возбуждается только новымъ. Великое дѣло свое -- ввести въ русскую литературу поэзію, какъ прекрасную художественную форму, Пушкинъ уже совершилъ вполнѣ, и узнавъ поэзію, какъ форму, русское общество могло уже идти далѣе и искать въ этой формѣ содержанія...
   Въ этихъ разсужденіяхъ мы находимъ въ зародышѣ все то, что получило впослѣдствіи такую широкую разработку въ критикѣ шестидесятыхъ и семидесятыхъ годовъ. Не смотря на отчетливую похвалу художественному таланту Пушкина, на громогласное признаніе его великихъ заслугъ въ исторіи развитія литературнаго русскаго слова, эти соображенія о пушкинской поэзіи должны быть признаны ошибочными во многихъ отношеніяхъ. Талантливый писатель съ широкимъ научнымъ кругозоромъ въ вопросахъ экономическихъ и историческихъ, прямолинейный умъ, не склонный къ философскимъ отвлеченіямъ, но правдивый, сильный, смѣлый въ разборѣ фактовъ эмпирическихъ, жизненныхъ, авторъ Критическихъ статей совершенно не владѣлъ тѣми эстетическими взглядами, безъ которыхъ невозможна настоящая литературная оцѣнка сколько-нибудь значительныхъ поэтическихъ произведеній. Въ его сужденіяхъ нѣтъ строго выдержанной философской теоріи, отводящей искусству опредѣленную, независимую роль въ общемъ процессѣ развитія духовныхъ силъ цѣлаго народа. Въ его размышленіяхъ на чисто литературныя темы основныя понятія о законахъ творчества, о задачахъ искусства построены по очень узкому, утилитарному шаблону, едва-ли пригодному при опредѣленіи важнѣйшихъ особенностей того или другого крупнаго художественнаго явленія. Политическій историкъ по призванію, по многочисленнымъ качествамъ своей реалистической натуры, по пріемамъ изложенія, сосредоточеннаго на передачѣ внѣшнихъ культурныхъ условій изучаемаго времени, авторъ разбираемой книги въ оцѣнкѣ литературной дѣятельности Пушкина не могъ не послѣдовать за тѣми, которые, воздавъ должное великому поэту, съуживали, при этомъ, значеніе внутренняго содержанія пушкинскихъ произведеній. Пушкинъ великій поэтъ своего времени. Его дѣло было ввести въ русскую литературу поэзію, какъ прекрасную художественную форму, какъ искусство, и это дѣло онъ исполнилъ блистательно. Онъ поэтъ эпохи, которая уже прошла. Явись теперь поэтъ, который былъ-бы неизмѣримо выше Пушкина, онъ не возбудилъ-бы всеобщаго энтузіазма. Художникъ, равный Пушкину но таланту, или даже превосходящій его въ этомъ отношеніи, могъ-бы имѣть только слабый успѣхъ... Это писалось на зарѣ шестидесятыхъ годовъ, писалось съ убѣжденіемъ, со всею прямотою юношескаго порыва, съ тою увѣренностью въ своей правотѣ, на которую только былъ способенъ талантливый авторъ Критическихъ статей. И тѣмъ не менѣе эти разсужденія о Пушкинѣ не вѣрны и односторонни. Пушкинъ не былъ великимъ поэтомъ эпохи, которая уже прошла. По разнообразію содержанія, по гуманности настроеній, но возвышенности чувства, по изумительному совершенству изображенія, поэзія Пушкина никогда не устарѣетъ и устарѣть не можетъ. Пушкинъ не только первый по времени, но и первый русскій писатель по той геніальной прозорливости, которая придаетъ многимъ его произведеніямъ какой-то пророческій характеръ, по богатству психологическихъ открытій, по ширинѣ взгляда, по полнотѣ выраженія русской національной стихіи. Въ стихахъ его элементы случайные, обусловленные перемѣнчивыми историческими обстоятельствами, не имѣютъ серьезнаго значенія: въ нихъ нѣтъ ничего сенсаціоннаго, разсчитаннаго на вкусы и понятія исключительно даннаго времени, ничего, идущаго во что бы то ни стало въ волнѣ современной жизни. То, что составляетъ душу пушкинской поэзіи, ея славу, ея гордость, ея красоту, безсмертно, общечеловѣчно и не прикрѣплено ни къ какимъ случайнымъ историческимъ обстоятельствамъ. Нельзя быть великимъ художникомъ только для опредѣленной эпохи. Нельзя быть великимъ писателемъ только по достоинствамъ внѣшней литературной формы. Въ произведеніяхъ Пушкина содержаніе и форма составляютъ одно неразрывное цѣлое, и кто не видитъ внутренняго смысла въ лучшихъ созданіяхъ пушкинскаго таланта, кто не видитъ въ нихъ глубины пониманія человѣческаго характера, тотъ не можетъ оцѣнить во всемъ объемѣ истинныхъ качествъ неподражаемаго пушкинскаго стиха, то воздушнаго, привольнаго, свободнаго, какъ веселый звонъ колокольчика подъ дугою русской тройки, которая мчится впередъ во весь опоръ, то сдержанно страстнаго, проникнутаго тоской и печалью, какъ раскаты соловьиной пѣсни въ саду, облитомъ серебристыми лучами луннаго свѣта, тотъ не можетъ оцѣнить той радуги цвѣтовъ, тѣхъ разнообразныхъ сочетаній красокъ, которыми играетъ эта по истинѣ волшебная пушкинская поэзія. Пушкинъ творецъ всей русской литературы въ томъ видѣ, въ какомъ она существуетъ въ настоящее время: направленіе и пріемы творчества у лучшихъ представителей русскаго художественнаго слова обвѣяны пушкинской традиціей...
   Утверждать, что заслуги Пушкина заключаются въ томъ, что онъ создалъ прекрасную художественную форму для будущихъ великихъ литературныхъ произведеній, значитъ, безъ сомнѣнія, унизить истинное значеніе поэтической дѣятельности Пушкина. И авторъ Критическихъ статей далъ тонъ именно той критикѣ, которая, въ лицѣ Писарева, чуть не погубила эстетическій вкусъ читающей публики, унизивъ ея представленіе о задачахъ искусства, о цѣляхъ литературы и совершенно извративъ тѣ отвлеченныя понятія, которыя въ важнѣйшихъ статьяхъ Бѣлинскаго играли такую выдающуюся роль... Это больное мѣсто въ исторіи русской журналистики. По очень странному и прискорбному недоразумѣнію вопросъ о гражданскомъ и экономическомъ благополучіи Россіи былъ, еще сравнительно недавно, отождествленъ русскими журналистами съ вопросомъ объ упраздненіи эстетическихъ и философскихъ критеріевъ. Случилось такъ, что во главѣ лучшихъ гражданскихъ стремленій общества въ печати стали люди безъ философской дисциплины, съ умственнымъ кругозоромъ, ограниченнымъ исключительно эмпирическими задачами. Въ обществѣ безъ научнаго и философскаго прошлаго, безъ привычки къ самостоятельной умственной работѣ, въ обществѣ, послушно идущемъ на зовъ всякаго громко сказаннаго слова, совсѣмъ не трудно было съ успѣхомъ доказывать, что эстетическіе законы творчества не играютъ роли въ литературѣ, которая должна, въ той или другой формѣ, обсуживать реальныя потребности быта, или намѣчать пути ближайшей практической дѣятельности для даннаго поколѣнія въ данное время. Въ этомъ обществѣ совсѣмъ не трудно было вызвать опасное, гибельное и, по существу своему, ретроградное убѣжденіе, что только то полезно, что даетъ тотчасъ же конкретный результатъ и что всѣ замыслы науки и искусства не должны простираться далѣе ближайшихъ экономическихъ интересовъ современнаго строя... Повторяемъ: это очень больное мѣсто въ исторіи русской журналистики. Если-бы во главѣ печати прошлыхъ временъ стояли не такіе люди, какъ авторъ Критическихъ статей, или Писаревъ, въ словахъ которыхъ чувствуется убѣжденіе, страсть, звенитъ увѣренная нота гражданскаго увлеченія, въ голову могла-бы придти такая мысль: эти люди шутили, глумились надъ своими современниками, постоянно призывая ихъ только къ ближайшимъ злобамъ дня. Они считали русское общество не способнымъ ни на какую высокую литературную или философскую задачу и потому всячески направляли его на единственно доступный ему путь простыхъ, не сложныхъ жизненныхъ предпріятій. Они говорили себѣ: этому обществу отказано въ великомъ, пусть, же оно всецѣло отдается своимъ будничнымъ дѣламъ и интересамъ... Но въ реалистической критикѣ прошлыхъ лѣтъ не было ничего лицемѣрнаго. Она дѣлала то, что могла. И тѣмъ отчетливѣе, яснѣе долженъ быть судъ потомства. Теоретическія ошибки въ области литературы, искусства, философіи должны быть обозначены со всею возможною силою, со всѣмъ безпристрастіемъ чисто научнаго изслѣдованія -- откровенно, безпощадно, громогласно, ибо устраненіе ошибокъ, какъ мы уже говорили выше, есть долгъ людей, ищущихъ прогрессивныхъ путей и выходовъ изъ даннаго, современнаго положенія вещей. Не бойтесь умалить гражданскія заслуги людей, имѣвшихъ невѣрныя представленія о цѣляхъ науки, философіи и искусства. Не бойтесь вскрывать логическіе недостатки ни въ комъ; хвала героямъ чести и долга, но да будетъ безгранична ваша любовь къ тому, что выше человѣка, что важнѣе всего на свѣтѣ -- къ истинѣ, къ правдѣ философской и научной.
   

III.

   Въ статьѣ о Гоголѣ мы находимъ рядъ критическихъ замѣчаній, съ которыми нельзя согласиться. Оставаясь вѣрнымъ основнымъ своимъ понятіямъ, авторъ нѣсколько съуживаетъ отдѣльныя стороны Гоголевской поэзіи. Вотъ что говоритъ онъ, между прочимъ, о Ревизорѣ: Гоголь написалъ эту комедію, повинуясь единственно инстинктивному внушенію своей натуры. Его поражало безобразіе фактовъ и онъ выражалъ свое негодованіе противъ нихъ. Но о томъ, изъ какихъ источниковъ возникаютъ эти факты, какая связь существуетъ между этими фактами и другими отраслями умственной, нравственной и гражданской жизни, Гоголь не размышлялъ много. "Изображая своего городничаго, онъ, конечно, и не воображалъ думать о томъ, находятся-ли въ какомъ-нибудь другомъ государствѣ чиновники, кругъ власти которыхъ соотвѣтствуетъ кругу власти городничаго и контроль надъ которыми состоитъ въ такихъ-же формахъ, какъ контроль надъ городничимъ. Когда онъ писалъ заглавіе своей комедіи Ревизоръ, ему вѣрно и въ голову не приходило подумать о томъ, есть-ли въ другихъ странахъ привычка посылать ревизоровъ... Мы смѣло предполагаемъ, что ни о чемъ подобномъ онъ и не думалъ, потому что ничего подобнаго не могъ онъ и слышать въ томъ обществѣ, которое такъ радушно и благородно пріютило его". Гоголь не виноватъ, по объясненію критика, въ томъ, что у него былъ такой тѣсный горизонта. Онъ "запнулся" на вещахъ, которыхъ не зналъ,-- въ силу историческихъ обстоятельствъ, которыя стояли выше его. Вспомните, восклицаетъ авторъ статьи, было-ли въ вашей жизни время, когда вамъ незнакомо было слово принципъ? А между тѣмъ Гоголь, "по всей вѣроятности", и не слыхивалъ этого слова, когда писалъ своего Ревизора. Или другой примѣръ; кто не знаетъ, что префектъ во Франціи не имѣетъ никакого участія въ отправленіяхъ судебной власти? А между тѣмъ Го.голь, когда писалъ Ревизора, "очень можетъ быть", и не слышалъ о существованіи французскихъ префектовъ, а если и слышалъ, то, "вѣроятно", предполагалъ, что кругъ власти префекта тотъ же самый, что и кругъ власти губернатора... Это очень странныя критическія соображенія. Ревизоръ былъ-бы написанъ.лучше, глубже и съ большими литературными достоинствами, если бы Гоголь зналъ теорію Монтескье о раздѣленіи властей. Гоголь по съумѣлъ оттѣнить вопіющей несправедливости въ дѣйствіяхъ провинціальнаго городничаго потому, что онъ не видѣлъ въ нихъ смѣшенія функцій судебныхъ и административныхъ. Авторъ такъ и говоритъ: не подлежитъ никакому сомнѣнію, что Гоголь рѣшительно не зналъ о такъ называемой теоріи раздѣленія властей судебной и административной... Но это очень суровый судъ, предъ лицомъ котораго могли-бы оказаться совершенно ничтожными многія изъ величайшихъ произведеній міра. Вѣдь и Шекспиръ, напримѣръ, ничего не зналъ о теоріи раздѣленія властей Монтескье! Неужели, въ самомъ дѣлѣ, Венеціанскій купецъ выигралъ-бы въ какомъ-нибудь отношеніи, если-бы Шекспиръ провелъ въ немъ опредѣленную теорію гражданскаго или уголовнаго права? Авторъ говоритъ: Щедринъ очень хорошо понимаетъ, откуда возникаетъ взяточничество, какими фактами оно поддерживается, какими фактами оно могло-бы быть истреблено. Гоголь, напротивъ того, видитъ только частный фактъ, справедливо негодуетъ на него и вовсе не обращаетъ вниманія на связь этого отдѣльнаго факта со всею обстановкою нашей жизни. Если-бы это было вѣрно, Неумѣлые и Озорники Щедрина были-бы выше Ревизора. Это даже не эстетическая, а просто логическая ошибка. Объемъ понятія обратно пропорціоналенъ количеству заключающихся въ немъ конкретныхъ, частныхъ представленій. Чѣмъ шире міросозерцаніе писателя, чѣмъ выше руководящія имъ философскія идеи, тѣмъ уже аппаратъ случайныхъ фактовъ, открываемый въ его произведеніяхъ. Величайшія литературныя произведенія -- тѣ, въ которыхъ надъ явленіями перемѣнчивыми, мимолетными, не связанными органически съ законами внутренней человѣческой жизни, господствуютъ отвлеченныя идеи разума, освѣщая конкретныя историческія обстоятельства до глубины ихъ неизмѣннаго, неподвижнаго основанія. Въ искусствѣ эти отвлеченныя идеи воплощаются въ типическихъ образахъ, въ которыхъ каждая черточка даетъ выраженіе огромному множеству частныхъ фактовъ и наблюденій. Въ этомъ и весь талантъ великаго художника. Онъ схватываетъ основные законы жизни, психологическія свойства человѣка, схватываетъ и запечатлѣваетъ навсегда, магическимъ словомъ искусства, изображая человѣческое горе и человѣческую радость въ такихъ картинахъ, къ которымъ нельзя подойти безъ волненія. Онѣ живутъ эти картины долго, вѣчно, не уничтожаемыя вихремъ исторіи, никакими переворотами въ бытовыхъ условіяхъ человѣческой дѣятельности. Онѣ создаются внутреннею творческою силою, свободно развивающеюся по своимъ собственнымъ психологическимъ законамъ, и потому не боятся разрушительнаго дѣйствія силъ случайныхъ, внѣшнихъ, стихійныхъ. Гоголь истинно великій писатель, и его сатира широка, разнообразна въ лучшемъ смыслѣ слова. Авторъ Критическихъ статей не видитъ истинныхъ достоинствъ Гоголевскаго таланта. Сатира Ревизора ему кажется "слабою" и "мелкою", міросозерцаніе поэта -- узкимъ, основаннымъ на "старыхъ авторитетахъ", горизонтъ его -- тѣснымъ и не просвѣтленнымъ идеями Монтескье. Онъ разсуждаетъ по строго реалистическому методу. Гоголь говоритъ: "на меня находили припадки тоски, мнѣ самому необъяснимой, которая происходила, можетъ быть, отъ моего болѣзненнаго состоянія", а критикъ Современника пожимаетъ плечами въ знакъ недоумѣнія. "Гоголь тутъ воображаетъ., что разсказываетъ о себѣ что-то необыкновенное, неправдоподобное". Гоголь не знаетъ, чему приписать свою тоску. "Онъ не былъ похожъ на людей нынѣшняго времени, очень хорошо понимающихъ причину своей грусти. Онъ, создавшій Чичикова, Сквозника-Дыухановскаго и Акакія Акакіевича, не знаетъ, что грусть на душу благороднаго человѣка навѣвается зрѣлищемъ Чичиковыхъ и Акакіевъ Акакіевичей". Критикъ до конца статьи не измѣняетъ своему основному взгляду, проходящему по всѣмъ его другимъ статьямъ: развитіемъ своимъ человѣкъ обязанъ исключительно обществу. На удѣлъ личности "достается только наслаждаться или мучиться тѣмъ, что даетъ ей общество". Это главная теорема реалистической философіи, изъ которой не трудно, въ каждомъ частномъ случаѣ, извлечь всѣ необходимыя объясненія и выводы. Гоголь терзается своими недостатками -- на это критикъ замѣчаетъ: эти недостатки были только отраженіемъ русскаго общества, лично Гоголю принадлежитъ только мучительное недовольство собою и своимъ характеромъ. Гоголь въ изступленіи восклицаетъ: "адская тоска кипѣла въ груди моей. О, какое жестокое состояніе", на это критикъ откликается ничего не значащей, банальной фразой: въ этихъ словахъ тотъ же самый "мистическій" тонъ, который преобладаетъ въ письмахъ "аскетическаго періода"... Личность не существуетъ: въ ней нѣтъ ничего своего, ничего самостоятельнаго, она только отраженіе среды и общества.
   Это грубая философія безъ психологическаго начала, не только ничего не объясняющая, но затемняющая самыя элементарныя представленія о человѣкѣ. И несостоятельность этой философіи всего ярче выступаетъ въ случаяхъ, когда рѣчь идетъ объ явленіяхъ, представляющихъ высокій научный или нравственный интересъ. Вотъ вамъ характерныя слова на послѣднихъ страницахъ статьи о Гоголѣ. Подводя итогъ своимъ размышленіямъ по поводу Писемъ и Переписки съ друзьями, критикъ пишетъ: но все-таки, что же за человѣкъ былъ Гоголь въ послѣднее время своей жизни? Чему вѣрилъ онъ, это мы знаемъ, но чего хотѣлъ онъ въ жизни для тѣхъ меньшихъ братій своихъ, которыхъ такъ благородно защищалъ прежде, этого мы не знаемъ положительно. Ужели онъ, въ самомъ дѣлѣ, думалъ, что Переписка съ друзьями замѣнитъ Акакію Акакіевичу шинель? Или Переписка эта была у него только средствомъ внушить тѣмъ, которые не знали того прежде, что Акакій Акакіевичъ, которому нужна шинель, есть братъ ихъ?!..
   Увы, это путаница въ мысляхъ. Не говоря худого слова противъ шинели Акакія Акакіевича, приходится, все-таки, сказать: при чемъ тутъ шинель? Дайте рубашку ближнему, раздайте все свое имѣніе -- это вашъ человѣческій долгъ, это ваша прямая обязанность. Дайте Акакію Акакіевичу шинель, но имѣйте при этомъ хоть каплю уваженія къ человѣку, терзаемому духовнымъ голодомъ, жаждущему свѣта и правды. Развѣ язвы тѣла ужаснѣе язвъ души? Если вы считаете невозможнымъ говорить человѣку, умирающему отъ физическаго недуга: встань и помоги другу своему, котораго терзаютъ страшныя сомнѣнія, гложетъ скорбь, душитъ отчаяніе, какъ вы смѣете говорить человѣку, умирающему отъ страшнаго душевнаго недуга: твоя скорбь никому не нужна, твои страданія безплодны, ты забылъ о шубѣ Акакія Акакіевича?..
   Но соберемъ вмѣстѣ все, что авторъ говоритъ о Письмахъ и Перепискѣ съ друзьями, всѣ тѣ соображенія, которыми онъ старается объяснить и отчасти оправдать настроеніе великаго писателя въ послѣдніе годы его жизни. Какъ-бы ни были эти соображенія незначительны по содержанію, поверхностны по методу критическаго и философскаго анализа, они любопытны но своему историко-литературному значенію. Наша критика -- та, которая руководитъ общественнымъ мнѣніемъ, даетъ наименованія явленіямъ умственной жизни Россіи, и теперь не ушла еще дальше узкихъ, шаблонныхъ, мелко буржуазныхъ разсужденіи въ тѣхъ самыхъ литературныхъ вопросахъ, которые требуютъ глубочайшаго психологическаго разбора, гуманнаго взгляда съ высоты опредѣленныхъ философскихъ или научныхъ идей, пристальнаго, страстнаго исканія истины въ единственно вѣрномъ направленіи теоретическаго и практическаго идеализма. Утилитарная критика безсильна именно потому, что она элементамъ второстепеннымъ, историческимъ, житейскимъ подчиняетъ то, что главенствуетъ надо всѣмъ, что важнѣе всего -- метафизиче